Владимир Лисицын

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ  МЕССИРА

/реально  виртуальный роман/

 

Памяти Михаила Афанасьевича Булгакова посвящается.

 

Пролог.

12    «И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения. И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим. Хвост его увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю. Дракон сей, стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать её младенца. И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя её Богу и престолу Его. А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для неё место от Бога, чтобы питали её там тысячу двести шестьдесят дней. И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним. И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его; потому что низвежен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь. Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти. Итак, веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе, живущим на земле и на море! потому что к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени. Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужеского пола. И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в своё место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времён и полвремени. И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь её рекою. Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей. И рассвирепел дракон на жену, и пошёл, чтобы вступить в брань с прочими от семени её, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа.

13    И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его были десять диадим, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал дракон ему силу свою и престол свой и великую власть. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена; но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. Кто имеет ухо, да слышит. Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту

2.

мечом. Здесь терпение и вера святых. И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела; и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми. И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив. И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя, и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя; ибо это число человеческое. Число его шестьсот шестьдесят шесть».

Из «Откровения Иоанна Богослова».

   

 

Часть первая

ПОРТ  ПЯТИ  МОРЕЙ.

.

1.

НЕВИРТУАЛЬНОЕ  КРУШЕНИЕ  ДВУХ  САМОЛЁТОВ

ПОЧТИ  В  ОДНО И  ТОЖЕ ВРЕМЯ  24.08.2004.

          А начиналось всё – так:

          Уже близился к концу последний месяц лета, а августовское небо, так же, как и июньское, и июльское, было закрыто мрачными тучами. Тучи были странными, необычными в этот год. Они практически не покидали неба, а только менялись: то дымчато-серые с просветлениями, то свинцово-чёрные с лиловым отливом; то спускались на землю – спокойным мирным дождём, а то бьющим ливнем с градом и грозою. Их движение не подчинялось направлению ветра, оно было абстрактным. И понять – как поведёт себя небо в следующую минуту – было невозможно. Узнать это по радио – так же было невозможно – синоптики были невнятны и явно растеряны. По этим небесным причинам, Виталий был выбит из своей колеи. Ему необходимо было сидеть за компьютером, а он был вынужден, то включать его, то снова выключать, опасаясь грозы. Он боялся. Он памятовал о Евангельских словах и - не искушал Господа. Но среди всего этого непостоянства и нервотрёпки перемешанной страхами, было только два постоянства - мутный сгусток грязно-жёлтых облаков прямо над окном его комнаты и духота. Небо душило землю и днём, и вечером, и ночью, и снова – с утра. Духота! В этой духоте и жуткой влажности, у него перестало светить всё, что могло светить: большая лампа под стеклянным абажуром под потолком, большая чёрная настольная лампа с регулируемым накалом, совсем маленькая и примитивная настольная лампа, и такой же маленький чёрно-белый красного цвета телевизор. Теперь, телевизор он только слушал иногда – новости по РБК, «Синий троллейбус» по ТВЦ, Парфёнова с его историческим циклом по НТВ. И вот, за день до этой самой катастрофы, с двумя самолётами, телевизор совсем перестал работать – замолчал. Правда, замолчал  он, по самой простой и вполне видимой житейской причине.  Дело в том, что этот телевизор реанимировали уже не один раз и сказали, что нажимать вот эту кнопочку нельзя ни в коем случае, но в понедельник, к Виталию, на часок заскочил, приехавший из Подмосковья девятилетний внук, с мамой, который и нажал эту самую кнопочку. Нажал и уехал к бабушке. А Виталий остался 

 

3.

вечером при светящемся компьютере, и восковой свече, стоявшей в плоской железной крышке для закупорки банок, так как, невероятно! - единственный железный подсвечник упал на пол, и разломился пополам. Всё это я к тому, что в среду вечером Виталий просто послушал бы новости, а не стал бы заглядывать в комнату матери. И не увидел бы по её большому черно-белому телевизору - ту картинку в новостях, где на карте, поднявшись от значка города Москвы - ЛЕТЯТ ДВА САМОЛЁТА В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ, ВЫЛЕТЕВШИЕ ИЗ ОДНОГО АЭРОПОРТА. У Виталия учащённо забилось сердце. В голову его вонзились тысячи иголок, а на лбу его выступили капельки холодного пота. Он сел в кресло и стал слушать. А в телевизоре – никто ничего не понимал. – Как произошла катастрофа, и как могли два самолёта разлететься на куски почти в одно и тоже время. Один упал в Ростовской области на Крутые горки, другой в Тульской, недалеко от Куликова поля. В первом – ТУ-154 было 46 человек, во втором – ТУ-134 было 43 человека. Виталий занервничал, встал, пошёл к себе в комнату, закурил, вышел на тёмную кухню к растворенному, засетчатому окну своего первого этажа, вгляделся в черноту неба… Вспышек молний нигде не было видно. – Подал Господи, - подумал Виталий. В это время раздался дикий рёв, заполнивший весь этот мрак за окном!

      – Значит, ветер повернул с востока, туда взлетают.

Рёв нарастал, усиливался и ширился. Виталий вспомнил этот рёв, проявившийся в записи на компьютер песни Окуджавы, в своём исполнении, когда он запел: «… наша судьба - то гульба, то пальба…», вдруг появился этот приглушённый рёв, который вот так же

усиливался и затухал, только к концу песни. Во время пения он его не слышал, но микрофон услышал и записал. И теперь, вместе с чудной мелодией, кажется сотканной из воздуха, запечатлён этот рёв самолётных турбин. Взлётная полоса гражданского аэродрома была недалеко и все эти ТУ, ИЛы, и ЯКи при восточном ветре шли на посадку мимо его кухонного окна, а при западном – взлетали. Люди, жившие здесь, уже привыкли

к этому дикому рёву цивилизации, и не обращали никакого внимания на эти самолёты, да, попросту, не замечали их. Виталий замечал их всегда.

       Он вспомнил, как в семьдесят пятом году – он, со своей бывшей женой, мотнулся в Ленинград на белые ночи. Пробыли там пять дней, попали на концерт Карцева и Ильченко, и иже с ними Жванецкого с Одесским театром миниатюр, нахохотались там до боли мышц живота, и надо было уже «бежать» домой. Но железнодорожный вокзал кишел людьми, а билетов в кассах не было. Жена предложила ехать в аэропорт, но самолётами он не летал и наотрез отказался. Но «наотрез» не получилось – выхода не было. Они ночевали в очереди у касс аэропорта двое суток. В Ленинграде стояла сочинская жара. Виталий выходил покурить на высокую площадку аэровокзала, откуда видны были стоявшие на приколе самолёты и один из них, тот, что был ближе всех – ТУ-124, наводил на него такой страх своим плачевным  видом, что Виталию становилось не по себе. И вот, на утро третьих суток радостная Галина вынырнула из кассовой толпы с билетами в руках. Правда, билеты были только до Харькова, а не до Ростова. Их повели на посадку и… О, ужас!, к тому самому полудохлому самолёту, который стоял всё на том же месте, с теми же безнадёжно повисшими крыльями. И места им достались у левого крыла, и потом он с ужасом смотрел на это крыло в полёте – оно дрожало, как в лихорадке, и, казалось, вот-вот отвалится! Приземлившись в Харькове, ни о каких самолётах не могло быть и речи, конечно. Они поехали на вокзал, свободно взяли билеты на ленинградский! поезд и ехали в полупустом вагоне, «гуляй-не хочу», до самого Ростова, блаженствуя.

     Но не это волновало его сейчас, не это заставляло учащённо биться сердце - этим «далёко» он отдалял от себя главное! Руки вдруг перестали ему подчиняться, сигарета выпала, обожгла пальцы, он выматерился, раздавил  «Приму» в пепельнице /он всегда курил «Приму» без фильтра, когда волновался, а волновался он всегда; сигарету с фильтром он курил, кайфуя после очередной чашки горячего чая/. Он ушёл в свою

 

4.

тёмную комнату, суетливыми руками нащупал спички в кармашке сумки /он  клал спички в сумку, чтобы не искать их по столу, дабы не перевернуть чего-либо в темноте/.Но он всё

же что-то зацепил, оно упало, звякнуло; он зажёг свечу и сел на табурет, перед тёмным экраном монитора. Виталий смотрел в его чёрный квадрат и ощущал всем телом биение

своего сердца. Вспомнил, что со стола что-то упало на пол. Догадался – пузырёк, которым он гасит пламя свечи. Кинулся искать по полу пузырёк. Нашёл, поставил рядом со свечёй. Вновь посмотрел в чёрный квадрат. Непослушной рукой нащупал выключатель, включил питание – загорелась красная лампочка. Потянулся рукой ещё дальше, и никак не мог нащупать кнопку «бесперебойника питания»… Зло выругался. Нащупал кнопку – включил, зажглась зелёная лампочка. Сел обратно на табурет. Почувствовал липкость пота на себе. Дотронулся ладонью до груди – мокрая. Потянулся к ручке двери, выдернул полотенце, обтёр грудь и шею. Вернул полотенце на место. Вгляделся в кнопку блока. Мысленно проговорил: «Во имя Отца и Сына и Святого духа, аминь». Включил компьютер. Тот зарычал, потом загудел, как бы разгоняясь,… Виталий всегда нервничал

во время этого процесса - /в февральскую эпидемию в компьютер залетел вирус, и пожрал все его отсканированные картины. Тогда впервые компьютер вот так зарычал, полетел винчестер, который не мог спасти даже кудесник Вася, присоветованный ему Бардиным/. Но вот на чёрном экране высветились, замерцали и замелькали цифры, буквы, двоеточия, и косые чёрточки, мигнули лампочки на клавиатуре.

Прозвучало приветствие, и открылся «рабочий стол». Виталий смотрел на него как на новые ворота, сжимая правой рукой мышку так, как будто она могла убежать, и не понимал: куда ему дальше щёлкать. Стрелка мышки забегала по значкам.  Он выбрал «мой компьютер».

Бессмысленно посмотрел на открывшееся окно… Закрыл его. Стрелка задрожала на папке «мои документы» и, наконец – выбрала её. Он резко щёлкнул папку «проза» и потерялся среди представших перед ним синих файлов Word. Их было не больше четырёх, пяти,.. но

он почему-то растерялся. Рука, лежавшая на мышке, ослабла и мелко задрожала. Она, как бы незаметно для Виталия и ещё для кого-то невидимого, выбрала файл «ДИТЯ». Открылся текст:

 

@ @ @

         «То удаляющаяся, то приближающаяся, а то просто возникающая здесь же у него перед окном, гроза; страшные вспышки и удары молний или вдруг ни с того ни с сего, среди тишины, одиночный хохоток грома, достали Голицына до предела. Вот и сейчас - в комнате стало темно, как после захода солнца, а было три часа по полудни. Голицын повыключал всё, что питалось электричеством, а потом, вырубил и сам счётчик на стене. И теперь сидел, съёжившись на краешке своего дивана, и напряжённо ждал удара молнии и раската грома. В дверь постучали. Он вздрогнул. Матери не было дома, а он, давно обрезав звонок, на стук и не отзывался, он никого не ждал, и потому не считал нужным отзываться. С чёрного неба, мимо окна, с шипом юркнула молния, треснула, ударила громом, раскатившимся по всему небу и земле. Стёкла в окне басово задрожали,.. Голицын встал, подошёл к двери, машинально достал ключ из кармана висевшей на вешалке куртки, отомкнул двери и даже не спросивши «кто там?», открыл её. На лестничной площадке и в коридоре было так темно, что он, кроме чёрного силуэта в проёме двери, ничего больше не мог разглядеть.

        - Лёха, это ты, что ли?

        - Я.

Лестничная площадка наполнилась эхом шумящего ливня.

-         Вот это ливанул! Ты, небось, промок весь?

-         Нет, дождь начался, едва я вошёл в подъезд.

 

5.

-         Ну, входи, входи в комнату, -  а сам подумал, - что это Лёха такими оборотами заговорил; «едва я вошёл»?? - Сейчас я тебе дам чувяки. Ты откуда, из дома?

-         Из дома.

-         Перекладными, что ли?

-         Перекладными.

-         А что с твоим голосом, простыл по нынешним летним погодам?

-         А что, не звучит?

-         Наоборот – звучит, но как-то – дюже. Надевай чувяки и проходи на кухню, я сейчас чай поставлю.

Лёха прошёл на кухню, не надев чувяки, но и не сняв туфли.

-         Ты чего, Лёха?! Куда пошёл в туфлях?!

-         Они у меня чистые. А почему окна закрыты – духота такая.

-         Не открывай окно! Там гроза – я не люблю!

-         Боишься.

У Голицына стало неприятно на душе, - Что это он со мной на «ты»?? Обычно он на «вы».

А тот, как ни в чём не бывало, открыл засетчатую половину окна, за которым тут же сверкнула молния и ударил гром.

-         Хорошая погода. Чего вы, Пётр Григорич, боитесь?

У Голицына отлегло от сердца.

-         В такую погоду, как у вас говорят, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

Голицыну снова стало не по себе.

-  Вот и замечательно, - продолжил Лёха, - Пусть сидят по дамам и думают. Нечего им    разъезжать да расхаживать.                  

-         То есть?

-         Ну, по морям, по волнам; по курортам, по пляжам валяться. Пусть сидят.  

И тут – он расхохотался не своим смехом, от которого Голицыну стало жутко. Казалось, что Лёха смеётся не на его тесной кухоньке, а в огромном, высоченном храме, где звонкое

эхо возвращается из-под куполов. Эхо стихло, и тут же за окном взревел ТУ, рвущийся в небо. Голицын удивился, что в такой ливень да в грозу такую!…

-         Летают?! – весело спросил Лёха и, выдвинув стул, занял место у окна.

      -    Летают. Я сыплю заварку прямо в чашку, ты не возражаешь?

-         Так само собой. Я знаю.

Голицын насыпал в чашки заварки из крупнолистового чая и залил кипятком.

-         Вот, бери сахар, вот – печенье…

-         А вот травка, - Лёха ловко достал откуда-то бумажный пакетик – Две веточки сверху кладём

-         Что это, чабрец?

-         Чабрец.

-         Я на Троицу брал, на полу расстилал,.. но потом выбросил,.. кто его знает – где его собирали.

-         Не доверяете?

-         Тебе?

-         Согражданам.

-         Чо-то ты городишь…

-         Горожу город на ваш огород.

И вновь раздался чужой оглушительный смех.

-         Я, кажется, порядком не долил кипятка…

-         Работаете на недоливе?!

-         Темно. Надо зажечь свет.

-         Не надо! Кто ж это – средь бела дня жжёт электролампочки?! 

-         Ну-у.., я включу хотя бы счётчик, а то я его вырубил.

6.

-         Зачем?!

-         Грозы боюсь, потому что!

-         Знаю! Зачем обратно врубать?!

-         Холодильник потечёт, он у нас и так на ладан дышит, мать придёт – ругаться будет!

-         Нина Григорьевна сегодня не придёт, она у дядьки Вовы ночевать будет.

Голицын изумился.

-         Она уже сто лет там не ночует!

-         Заночует. Да и гроза ещё не прошла.

Комната осветилась яркой вспышкой, и ударил, раскалывающий, казалось, землю гром! У Голицына зашлось сердце, и по телу пробежала дрожь.

-         Сейчас же закрой окно!! Сам же видишь, что гроза не кончилась!

-         Гроза никогда не кончится.

-         Что ты мелешь??

-         Мелете, извиняюсь, вы, Пётр Григорич. Гроза может пройти,.. утихнуть. Но она бесконечна.

       Обессилевший физически и сломленный морально, Голицын дрожащими руками уцепился в чашку и стал молча хлебать чай частыми, мелкими глотками. Повисла пауза, в которой наступила полная тишина – без шума дождя, без грома, без рёва самолётов. Только вспыхивали редкие зарницы уже безобидной молнии, освещая кухню и два мужских силуэта – один сгорбленный, припавший руками и губами к чашке, другой – прямо сидящий, держащий чашку с блюдцем у рта, с изящно расставленными в стороны локтями рук. И один глаз у него – сверкал. Это-то сверкание и бросилось в поднятые на миг глаза Голицына. И он, почему-то успокоившись, мирно продолжил беседу.

       -   Ну, и как же дома? Там - на Украине?

Тот ответил стихами, -

      «Скажи мне, Украйна, не в этой ли ржи

                                         Тараса Шевченко папаха лежит?

                                         Откуда ж, приятель, песня твоя -

                                         «Гренада, Гренада, Гренада моя?»»

И добавил, - Да-а, весёлый был человек.

-         Кто?

-         Михаил Светлоф-ф , - ответил он с немецким акцентом. – Человек и пароход.

-         Так, как дома-то? Где живёшь? Тебя же родные твои братья и отец родной - выгнали из дома, после смерти матери.

-         Да. – Очень утвердительно ответил тот.

-         Но так, где же?

И в отсвете вспыхнувшей молнии Голицын увидел обаятельную, с дьяволинкой, улыбку собеседника и его посеребрённые виски чёрных волос. И, сверкнув глазом, заговорил тот бархатным баритоном:

-         Но если вас так интересует Лёха,.. то он живёт в гараже своего приятеля, и всё бьётся за организацию своего бизнеса. Чудило

Голицын тоже улыбнулся.

-         Тщательно же вы готовили свой приход.

-         У меня не приход, у меня появление. Или возвращение. Я возвращаюсь – как турист на свои излюбленные места. А ещё – я вселяюсь, как гофорят у фас.

-         Да-а: сначала одна лампа погасла, потом другая, за ней третья,.. телевизор… А зачем подсвечник-то ломать?

-         А чтобы ты не мечтал о женщине, сидящей в твоей комнате в свете свечи, горящей в этом дешёвом подсвечнике.  Не время. Да и не место.

-         А вы, оказывается, седой.

7.

-         С вами поседеешь.

-         Да, уж.

Голицын как-то успокоился и даже повеселел в душе.

-         Значит, после Михал Афанасьича, вы решили – ко мне, Мессир. 

-         Признаюсь, мне понравилось – как вы его нарисовали. И причём – понравилось, что именно акварелью. Акварель на бумаге – живая, масло на холсте – музей. А

ведь это я вас заставил выбрать фотографию мистера Булгакова – с самым неудобным ракурсом, для рисования.

-         Вы?? А я полагал, что…

-         Не надо сейчас врать ни мне, ни себе. Вы называли это - ни к чему не обязывающим и обобщённым словом  -  «небо». А я «его» представитель и есть. Но

это я не в укор, это я так – к слову. А доволен я тем, что вам хватило ума – не пытаться рисовать МЕНЯ или ЕГО – в вашем сюжете, на «Патриарших».

-         Ну, зачем же. Там ведь показано рождение сюжета, возникающего из фантасмагории жёлтой жары и невыносимой духоты.

-         Вот только не надо о «фантасмагориях». Не люблю!, как изволили давеча выражаться вы.

-         А сюжет о НЁМ вам понравился?

-         Художник жаждет комплиментов?

-         Нет,.. ну…

-    Название длинное.  Как оно звучит? - наиграно фальшиво спросил Мессир.

-         Просто: «Иисус Христос».

-         Да, «33», а ещё и добавка: «Предчувствие». Зачем же пояснять. Пусть прочтут по изображённому вами лицу. А, кстати, «предчувствие» чего?

-         Ну, это же ясно.

-         Мне не ясно. Чего?

-         Распятия.

-         Вот. Врёте. Опять врёте. То, что вы сказали – лежит на поверхности. Это есть в за-

тёртом до дыр Евангельском сюжете. Скажите честно - что вас подмывало?                

      -    .Что подмывало?

-         А то самое. Вы возликовали, соединив в своём сознании – теософский сюжет из Евангелия, и произошедшее на Манхеттене в 2001 году – изобразив, на другой картине - свой чёрный самолёт!

Голицыну стало плохо и стыдно.

Мессир сверкнул глазом и, улыбнувшись, сказал:

-         Я скажу банально: вы готовы провалиться сквозь землю, не так ли?

Возникла и повисла в душном воздухе тяжёлая пауза. Потом Голицын потянулся к своей чашке, сделал из неё сухой, пустой глоток, и поставил её обратно в блюдце.

-         Может ещё чаю, - сказал он невнятно и неуверенно.

-         Спасибо. Я не любитель.

На кухне было всё также темно из-за перекрывших всё небо чёрных туч.

Не вставая, и не трогаясь с места, Голицын пробурчал:

-         Я закурю. Пойду в комнату, возьму сигарету.

-         Фу. Я знаю – какую гадость вы курите.

-         Я закурю с фильтром.

-         Такому качеству не поможет никакой фильтр. Но здесь и сейчас я не могу предложить вам ничего взамен. Но в другом месте и в другое время я вас угощу хорошей сигарой».

@ @ @

 

 

8.

      Виталий вздрогнул от внезапного появления матери, которая тронула его за плечо и сказала громко, как будто обращаясь к глухому:

-         Окно, говорю, на кухне закрывать?! А то уже поздно. Во дворе никого нет. А я спать ложусь.

-         Ложись! Кто тебе не даёт , - ответил он так же громко и нервно, - я сам закрою!

Она ушла к себе, он закурил «Приму», затянулся глубоко, вышел на кухню к раскрытому окну, дотянулся носом до самой сетки, выдохнул дым и вдохнул в себя свежей воздух. 

Вгляделся в ночь. Было тихо, ничто не сверкало. Но тут же он услышал спокойный гул и увидел огни идущего на посадку самолёта.  «Что же делать-то, Господи?! Чертовщина

какая-то! Куда звонить? Кому звонить? ФСБ, КГБ, МЧС??? Примут за дурочка. Это ведь как с той звездой, с той звёздочкой в ночном небе: она светилась, как все звёзды, а потом вдруг стала разгораться до ослепления глаз,.. я угнул голову, но тут же поднял глаза, хоть и был в тихом ужасе, а она так уменьшилась, что стала крохотной среди остальных звёзд,

и быстро улетела. Таких скоростей и прожекторов на Земле нет. Но кому я это расскажу? Кто мне поверит? Может, и правда - это ОН мне мигал, сверкая своим глазом. А ведь был и первый раз, когда я такое увидел – у Петровича, на даче. Сашка тому свидетель. Но он был ещё пацан, может, и забыл. Я показывал ему созвездия, мы стояли средь двора, задрав головы в ночное, усеянное звёздами небо. И, вдруг, вспышка! Вспышка мгновенно сделалась такой же крохотной звёздочкой и быстро полетела по небу. Это потом я осознал, что уж дюже быстро она полетела, у нас так не летают. А тогда, я сказал Сашке: «Гляди, нас сфотографировали».

Виталий перевёл дыхание, почувствовал, как жжёт ему пальцы сигарета, но всё же сделал несколько торопливых затяжек и только тогда загасил, распотрошил окурок в пепельнице!

       - Тем более надо что-то делать. С тем ужасом. С тем кошмаром.

     Он вернулся в свою комнату, компьютер был в режиме ожидания – на экране монитора была заставка из чёрного неба и летящих в сторону Виталия крохотных звёздочек. Он тут же тронул мышку, заставка исчезла и открыла текст. Пламя свечи играло на нервах. Он

накрыл его горлышком пузырька. Свеча погасла, распространяя специфический запах, сейчас он был противен. Виталий повращал пузырьком горлышком вверх, освобождая его

от колечек дыма погасшей свечи. Сел на табурет. Белый лист с чёрными буковками светил с экрана, резал глаза

-         Надо что-то делать. В Интернет я уже сто лет не выхожу. Теперь у меня нет ни карты, ни, даже, адреса. Может попробовать по горячей линии? Но я не знаю номера телефона. Надо позвонить в справочную и узнать.

И в это самое время – вдруг, экран монитора совсем погас, запищал «бесперебойник», мигая зелёной лампочкой, хотя красная, показывая, что напряжение есть, горела. Виталий растерялся, он ничего не понял – что происходит? И тут, вдруг, заверещал телефон! Заверещал на весь дом не прерываясь! Виталий бросился к нему, схватил трубку, поднёс её к уху, там были короткие гудки! Виталий бил по рычажкам, но гудки не прекращались! Он с силой положил трубку на рычажки – заверещал звонок! К двери комнаты подбежала мать, в ночной рубашке, крича: «Ты что – с ума сошёл?!!» Виталию ничего не оставалось, как выдернуть из розетки телефонную вилку. Стало тихо.

-         Я не виноват. Оно ни с того - ни с сего.

-         С тобой чокнешься! Это ж надо – разбудил. Не усну теперь.

-         Иди, спи. Иди.

-         «Иди», - и она пошла к себе в комнату, продолжая ворчать и возмущаться.

А на экране монитора, сам собою, шёл процесс перезагрузки. Прозвучало приветствие, и открылся рабочий стол. Виталий снова смотрел на экран монитора, как на новые ворота. Но это уже был – глубокий шок.

2.

СНЫ  ВИТАЛИЯ..

9.

  В ту ночь Виталий больше не открывал файла «ДИТЯ». Он вообще выключил компьютер и обессиленный морально и физически, лёг спать.

Уснул он быстро, как провалился. А провалился он в сон. А во сне перед ним, как в старом фильме «Дом, в котором я живу», вставала, запомнившаяся с детства, охваченная пламенем надпись.., только горел в огне не «1941 год», а :

«3-е СЕНТЯБРЯ  1991 года».

      А за ней, по пешеходной дорожке высоченного автодорожного моста, идущего от самого центра большого города через широкую реку, мимо движущихся по мосту автомобилей, удаляясь от города, идёт его герой по имени ПЁТР

ГОЛИЦЫН. Его чуб треплет западный боковой ветер, лицо его, на котором видны едва наметившиеся борода и усы, дико напряжено. Отрешённые глаза его сосредоточены на чём-то не имеющем ничего общего с тем, что в данную секунду

окружает его. Вот он уже перешёл на ту – загородную сторону реки… Вот он шагает по высокой насыпи автострады… Вот он дошёл до огромной «тачанки-

ростовчанки» - памятнику Гражданской войны, спустился с насыпи в поле и двинулся вдоль вырытого водного канала навстречу багровому закатному солнцу. Вот он остановился, по-волчьи озираясь,.. и спустился по крутому бережку канала

вниз к воде, чтобы его не могли видеть ещё копошащиеся в земле огородники. Снял с плеча свою сумку, а из другой, базарной холщовой сумки достал сапёрную лопатку, не останавливаясь, вырыл ямку, как для саженца, открыл замок своей сумки, достал стеклянную баночку с закручивающейся крышкой, достал две

небольших фотографии с неясным изображением двух разных женщин, вложил эти фотографии в банку,.. достал листок бумаги с напечатанным текстом.

   -  Так, ЕМУ молиться надо на запад, - стал на колени, забормотал, глядя в лист, -      «Пойду я, добрый молодец, посмотрю в чистое поле в западную сторону под сыру матерую землю лик рабынь Божиих …» /далее не разборчиво его бормотание/.

Он вложил прочитанную бумагу туда же в банку, закрутил её крышкой, закопал и стоя на коленях, припал головой к земле. А оттуда, хохотал ему в лицо ОН, сверкая глазом.

 

    Виталий проснулся в поту. Потянулся рукой к табурету, на котором, как всегда – на ночь, были «заряжены» сигареты и пепельница с зажигалкой. Закурил, облокотившись на локоть левой руки. – Рано я лёг сегодня, сны замучат. Ну их на, - но не сказал – куда, что-то его остановило. Он ещё о чём-то сонно пытался размышлять, но веки его тяжелели,.. тяжелели…

    Теперь, ему не давал покоя царь ИВАН ГРОЗНЫЙ, из какой-то задуманной им пьесы. К царю Ивану всё приставал какой-то юродивый /без имени/, с огромным пирогом в руках, он совал этот пирог царю под нос, и повторял без конца фразу: «А удержишь ли ты, Ванюша, в рученьках своих царственных - сей! пирожочек ?» Тот, наконец, брал в свои руки злосчастный пирог, пирог разваливался на куски, юродивый хохотал, Грозный, размахнувшись рукой с посохом и с возгласом: «Убью, пёс смердящий!»,  хотел ударить того остриём, но, промахнувшись, попадал в сына своего – Ивана, и убивал его. Убивал и «возопя, аки зверь лесной», весь заливался его кровью. И только лицо Грозного было белым, как мел, а в глазах его, вместо слёз, сверкали молнии. 

    Потом, выплывал откуда-то очередной Фараон под очередным номером и начинал строить очередную пирамиду, на берегу Нила. Строил он её исключительно сам, а многотысячная свита лишь обтёсывала и подавала ему камни, поддакивающе лопоча, подставляя ему свои руки, спины, плечи и головы.  Он взбирался по ним наверх. При этом каждый из них, ухитрялся лизнуть ему пятки. И вот, когда тот забирался на самый верх пирамиды, пятки его, смазанные слюной верноподданных, скользили по равнобедренному треугольнику и он, размахивая руками, летел вниз. Тогда, толпа верноподданных зло роптала, переходя на недовольный общий гул и, ликуя, забивала беднягу, как мамонта. 

10.

Жертву торжественно заносили  вовнутрь выстроенной им пирамиды, превращая её в усыпальницу.  Появлялся новый очередной Фараон, и всё начиналось сначала.

   

     После каждого сна Виталий просыпался в поту и тревоге. Снова закуривал, и снова веки его постепенно тяжелели,.. тяжелели…

   

    И вот ему уже снится герой его пьесы – скульптор ГОЛОСОВ, из застойного февраля 1980 года. Он крушит свои скульптуры огромной кувалдой, в ночи своей мастерской, при горящих свечах в старинных канделябрах, на таком же старинном рояле, но с

переломанными ножками, который теперь, исполняет роль молчаливого стола для круглосуточных беспробудно-тоскливых застолий.

    А вот – мчат в санях закованную в цепи БОЯРЫНЮ МОРОЗОВУ, которая кричит, воздев двуперстие: «Сице крещусь»! А потом она же, но почему-то – в современной

операционной, на операционном столе, в непристойном виде с мужчиной… И противный звук медицинских инструментов, падающих на железный столик.        

    А теперь, разгорячённый ГРИГОРИЙ РАСПУТИН в красной длинной атласной рубахе хлещет хлыстом, завывая: «Ходи-и! Ходи-и!» А вокруг него, как белая породистая

цирковая лошадь вокруг дрессировщика, бегает красивая породистая женщина с распущенными блондинистыми волосами и в белой исподней рубашке.

    Но вот, нежно обнявшись в изящном танце, выплывают две женщины, устроившие себе праздник между русской печкой и иконой Божьей Матери, с букетом свежей сирени, , в стеклянной банке, стоящей на столе, покрытом белоснежной скатертью, среди

импортных закусок в красивых шуршащих кульках и обёртках, и уже ставшим символикой - «Советским шампанским».

    Потом всё это переплеталось чудесным образом: искажалось, искривлялось, вытекало одно из другого, расплывалось, текло ручейками, ручьями, потоками - то чистой, то мутной воды, по которой он шагал, то по щиколотки, а то, по колена – в этих потоках. Шагал, а его окружали какие-то женщины: лица одних были вроде знакомы, других – нет. Кого-то из них он страстно целовал, а кого-то тревожно опасался. Какая-то из них, сидя на застеленной кровати, звала его присесть рядом. А какие-то звали к накрытому многолюдному столу. Но он всё шагал, шагал по воде – босой.  А на встречу ему попадались плывущие старые домашние чувяки, стоптанные спортивные тапочки, изношенные ботинки, потрёпанные женские босоножки; он даже подхватил танцевальные сапоги чёрной кожи, и надел себе на ноги, но толи они натирали ему ноги, толи просто были не по размеру.., в общем, дальше он двигался уже без них. Потом он оказался  в каком-то дворе, где к нему, к его ноге, приластилась какая-то большая породистая собака. Он стал гладить её по красивой гладкой шерсти и ему, и его руке было это приятно.., но вот в калитке появился хозяин собаки, позвал её и она, пораздумав, повиляв хвостом, всё же – ушла к нему. И в это самое время, вдруг, из всех калиток, которые, оказывается, окружали этот двор – показались разные собачьи морды и страшно стали лаять на Виталия. Но калитки, видимо, были заперты, что спасало его от нападения этих морд, просунутых между штакетниками, и их укусов. И хотя Виталий понимал во сне, что этот сон уже был когда–то, прежде, что это только повторение пройденного, ему было всё же не по себе – неприятно было на душе.

 

    И, наконец, это уже совсем под утро – ему приснился жуткий,  огромный – от горизонта до горизонта  - накрывающий самоё себя – мутный, грязный поточище воды! Это поточище несло на себе стада коров, отары овец, полчища визжащих свиней, диких кабанов и табуны диких лошадей. Оно уносило с собой целые дома со всем домашним скарбом и их обитателями; заводы и фабрики с их станками, и прокатными станами, не говоря уже о бесчисленных офисах с их компьютерами, бумагами, служащими и

11.

посетителями. Короче – оно уносило с собой целые города и посёлки; станицы и хутора; деревни и деревушки!..    

 

      Виталия разбудил собственный вопль и страх. За окном и в комнате было уже светло. Он быстро закурил. Курил он глубокими и частыми затяжками, пока не подуспокоился Он глянул на пол. Так и есть – на полу лежало три потухших, в линолеуме, окурка  Он отлепил их оттуда, и положил в пепельницу.

Снова глянул на пол – бедняга-линолеум был уже весь в обожжённых шрамах и воронках от огня сигарет.

-         Непорядок, брат, - сказал он самому себе, - опять непорядок.

Докурив и загасив сигарету, Виталий встал с дивана, взял пепельницу, вынес её на кухню, поставил на зажжённую плиту чайник, сходил куда надо. Вернулся в комнату уже с заваренной чашкой чая и чистой пепельницей, поставил всё на табурет. Достал из буфета чёрную старую папку, отодвинул к стене подушки, достал из папки пять колод карт,

положил их стопкой на табурет, папку на диван, а на папку одну колоду карт. Закурил «Приму» и прилёг. Стасовал карты – бросил на бубновую даму. Докурив, подал себе в

постель чашку горячего чая. Понюхивая его дымный аромат, и отпивая его маленькими глотками, он догадал на бубновую и допил чай. Отставив от себя чашку, он закурил

сигарету с фильтром, и бросил на трефовую. Докурив и догадав, он приподнялся, сел и сказал:

       - Всё фигня. /Мягко перевожу я/.

И пошёл заниматься собственным туалетом.

       Сделав лёгкую зарядку с упором на дыхательную гимнастику, он выпил вторую чашку чая, но уже стоя у открытого окна кухни, облокотившись на подоконник, любуясь зеленью деревьев и радуясь цветам, растущим в палисаднике. Но внимательней всего он поглядывал на небо, пытаясь понять его настроение. Заревел взлетающий и тут же красиво разворачивающийся ТУ-154, но этот ТУ уже тише и мягче ревел – он был более продвинутый, видимо, по требованию Евросоюза.

-         Ах, всё равно не угадать. А солнышко, всё же, проглядывает.

И, закурив, он сосредоточился на самом себе, делая ещё одну – невидимую зарядку мышц. 

 

 

3.

ФАЙЛ  «ДИТЯ».

 

        На небе действительно появились голубые прогалины с белыми кудрями облаков по краям и, радуя глаз, выглядывало, соскучившееся по земле солнышко. Виталий уже был у себя в комнате, Он открыл свой складывающийся реальный рабочий стол, отчего в комнате стало ещё тесней, включил компьютер, где открылся виртуальный рабочий стол, открыл папку «мои документы», «проза» и с опаской посмотрел на выключенный телефон. Потянулся к нему, вставил вилку в розетку – тот снова заверещал, как бешеный! Виталий поднял трубку – ухо пронзили мерзкие короткие гудки! Он побил по рычажкам – бесполезно. Он бросил на них трубку – телефон вновь заверещал! Он выдернул вилку и бросил её на аппарат! Вернулся к компьютеру и с силой щёлкнул по файлу «ДИТЯ»!

       Открылся текст. Виталий стал искать в нём то место, на котором прервала его мать со своими дурацкими вопросами. Нашёл то место, где Мессир говорит Голицыну:

 

@ @ @

       « -. … Но в другом месте и в другое время я вас угощу хорошей сигарой.

-         Так что же теперь - мне пухнуть от табачного голода??

-         Теперь? Теперь – мы пойдём на прогулку по вашему чудному городу.

12.

-         В такую погоду-то?!

-         О, сейчас провиднется, - сказал ОН языком, которым говорила бабушка Голицына, Мотя, - вон - тучи уже рассеиваются и уходят. Идите, собирайтесь. Да, и прихватите с собой ваши пьесы, - добавил ОН вслед уходящему в свою комнату Голицыну.

-         Что - все? - отозвался тот.

-         Непременно – все. Их у вас, я знаю, немного.

       Голицыну пришлось брать с собой большую чёрную сумку, суетливо складывать туда пачки испечатанной бумаги, вложенные в две папки. Зачем он это делал – он не понимал, но делал. Между делом, он, конечно же, быстренько закурил, неслышно затягиваясь. Но, сложив пьесы в сумку, он, вдруг, что-то вспомнил, кровь прилила к голове его, и он выкрикнул собеседнику:

-         Но двух пьес у меня нет, они пропали!

-         Как это – пропали? – отозвался ТОТ, - Сгорели, что ли? Так «рукописи не горят», как говорят.

-         Да, вы знаете, я, со психа, как-то пытался сжечь свои пьесы, ещё на той квартире, где был женат. Жёг прямо посреди кухни!

-         Не сгорели?

-         Нет. Края обгорели и всё. Да и я – успокоился.

-         Но что вы там,.. собрались?

-         Да. В принципе.

-         Тогда, гасите свою паршивую сигарету и – в путь.

Входная дверь тихо хлопнула. И ЕГО не стало.

     

    Голицын повесил сумку через плечо, врубил счётчик, услышал, как зарычал – заработал холодильник,  запер входную дверь и вышел из подъезда. Во дворе никого не было. Не было и туч на небе, оно сияло, как вымытое. Духота исчезла, и сразу стало прохладно. Светило летнее предвечернее солнце. Голицын завернул за угол дома и увидел, стоящего на тротуаре проезжей улицы, мужчину в тёмных очках с зеркальным отражением  оправленных  тонкой  золотой оправой. ОН был  выше среднего роста. Ни худ, ни толст. ОН был изящен. Одет ОН был во всё чёрное: чёрная рубашка с длинными рукавами, которые были расстёгнуты, а широкие их манжеты были подвёрнуты, один раз; чёрные ровные брюки и такие же чёрные модельные, с лакировкой, туфли. Чёрные волосы его были гладко зачёсаны назад в собранный на шее хвост, стянутый золотым жгутом. У Голицына в голове мелькнуло сомнение – «Лёха носил такую же причёску». Но сомнение его тут же исчезло: «самое само» этого человека – было совсем не Лёхино, а в причёске ЕГО – с двух сторон, от висков, шли две широкие, посеребрённые сединой, красивые пряди волос, стянутые сзади вместе со всей причёской, тем же золотым жгутом. В правой руке ОН держал длинную трость-зонт, со стянутым красно-чёрным блестящим полотном и такой же блестящей коричнево-чёрной изогнутой широкой рукоятью, под бамбук.

-         Ну, и как вам погода, Пётр Григорьевич? – спросил ТОТ громким бархатным баритоном, но, который, как показалось Голицыну, слышать мог только он.

-         Вёдро, - неожиданно для самого себя, ответил он почему-то фольклорно-этнографическим словечком. – Только вот, оделся я – вам не в тон – во всё белое, по-летнему.

-         Это – ничто. Вы пепельный шатен, я посеребрённый брюнет – будем гармонировать. Вперёд!

-         Надо идти туда, там автобусная остановка.

-         Пойдём здесь, пешком, тихими улочками. Ведь здесь ваша родина, вы родились и росли на этих улочках, если я не ошибаюсь.

-         Не ошибаетесь.

13.

-         Вот и прекрасно. Так, какие, вы говорите – пьесы у вас исчезли?

-         Да, именно – исчезли. Две пьесы: «Атоммаш» - о строительстве нового города в Волгодонске и завода. Ну, это ещё в те времена, когда я в ТЮЗе был комсоргом, и мы шефствовали над этой стройкой. Я туда часто наезжал. А вторая пьеса о Лермонтове, с которой я поступал в Литинститут.

-         Это, который имени Горького, в Москве?

-         Ну - да. Правда, это огромная пьеса с массой действующих лиц,.. по-моему – за сто пятьдесят, насколько я помню.

-         А насколько я помню – вы посылали её туда два раза.

-         Точно. Первый раз – меня вызвали, как прошедшего творческий конкурс, но я не поехал. Но, представляете, мне её прислали обратно, хотя…

-         Хотя, рукописи, по условию конкурса – не возвращаются.

-         Конечно!

-         А вам вернули и, мало того, сопроводили её приглашением «вторично участвовать в конкурсе».

-         Да. И я послал её туда на следующий год…

-         И снова был приглашён, и поехал, и был принят.

      -    Точно. Так.

-         Хэ, хэ. Х-э – рошо.

-         Чудеса!

-         Чудеса, - с гордостью подтвердил Мессир, - но чьи?! – и он захохотал. - Так, - сказал он, сняв смех, и посерьёзнев, - а что же было со второй пьесой?         

-         С «Атоммашем»? Ничего не было. Хотя заказывал её наш тогдашний главный режиссёр. Он её прочитал, но ставить и не думал: «Про цемент и про раствор я спектаклей не ставлю» - сказал он и вернул мне пьесу.

-         Значит, пьеса была – барахло?

-         Да, наверно. Я ведь был такой же «совдеповец», как и всё вокруг. Наверно – была штамповка. Хотя я писал её от души и, даже, с болью.

-         С болью «за кого» или «за что»?

-         И «за кого», и «за что». Я видел девчоночьи беспомощные слёзы, когда их бригаде завозили раствор в конце рабочего дня и как они спешили его класть, и сбивали руки до крови, хотя, целый день они просидели и прождали этот раствор. И так каждый день, как закон. А другой бригаде, почему-то, завозили невостребованный ими раствор, и он засыхал. Но с ним, потом, что-то надо было делать, потому, что он уже «висел» на этой бригаде. А то – вообще, шофера вывозили раствор в степь и ссыпали там, потому, что деньга их шла от количества ходок. И так – всё! было организовано. В общем, строили всё – на соплях. Эти новые дома тут же оседали, давали трещины. Ай, много всякого бардака там было. Бирюзовые стены завода!

-         А это что?

-         Да так, вспомнил. Романтическая гордость тамошнего начальства: «Бирюзовые стены завода». Правда, потом, стали говорить: «Голубые стены «Атоммаша».  Да-а, давно это было.

-         Ну и мерки у вас. Это, уважаемый, не далее, как вчера было.

 

Голицын, понимающе, промолчал. И ещё, дорогой ему в глаза бросилась одна деталь, поскольку он побаивался собак: уличные собаки при их приближении – начинали тихо подвывать и, выпучив глаза на его попутчика, не моргая, осторожно пятились назад. Но что Голицыну хотелось отметить в эти моменты, что от рядом идущего-то исходил приятный сексуальный, но не навязчиво лёгкий запах какого-то шикарного одеколона. 

-         Не люблю собак. А они, естественно, меня.

-         За что же вы их не любите, Мессир?

14.

-         За их лакейство. И причём, часто – показное. О! Памятник Карлу, - и заглянув на ту сторону постамента, где надпись, добавил, - Марксу. Надо было прибавить: «От неблагодарных потомков»!

-         В каком смысле?

-         В двух смыслах: за то, что поставили его, вместо Екатерины Великой, даровавшей им – крымским армянам, эту землю; и за то, что не довели его учение до конца. А, впрочем, дальше было уже некуда. Беру второй смысл обратно – был не прав.

-         Да вы, Мессир, историк.

-         А как же. Вот – улица «Советская». А вы, Пётр Григорьевич, говорили: «давно это было». Вчера, уважаемый, вчера.

      Они действительно шли по «Советской» улице. По улице детства Петра Голицына. Эта улица и эта площадь с памятником, вокруг которого, когда-то было троллейбусное

кольцо, были в ту пору для Голицына – первым центром города. Это потом уже была открыта для него Театральная площадь со знаменитым фонтаном. Театр-трактор, который он помнит ещё в обожжённых руинах: улица «Энгельса» с её скверами и Садами. Всё это

было когда-то родным для него. Он даже испытывал гордость за это – родное. Но сейчас он шёл уже по чужому городу, и как произошло это отчуждение, в течение какого времени – он не мог понять. А уж, почему или из-за чего это произошло – он не мог бы ответить и на самом Страшном суде! Вот и этот маленький книжный магазинчик, на той

стороне улицы. Это в нём были куплены первые учебники и первый школьный портфель с пеналом и карандашами. Он ещё помнил их запах и запах этого магазинчика. Но теперь, он любил его чисто умозрительно, а душой и сердцем –  уже нет. Почему??

-         А что вы скажете об этом угловом магазинчике? А? Наслышаны, небось, за всё своё проживание в этом городе?

-         Да-да, как же. Его в народе называют – магазин на восемнадцатой.

-         Да-да, на восемнадцатой.

-         В нём торговали текстилем, кажется. Да, он был скандально известен бесконечными арестами его директоров или заведующих. Их без конца ловили на каких-то кражах, какой-то социалистической собственности; судили, сажали. Назначали других, и всё повторялось по тому же сценарию.

Мессир весело захохотал своим роковым смехом,. А когда перестал смеяться, преградил Голицыну движение своей тростью, как шлагбаумом, и спросил:

-         А знакома ли вам эта дверь? - и ОН указал острым концом зонта на невзрачную дверь в здании Районного отделения милиции.

И в голову Голицына вонзилось множество мелких иголок. Но он постарался ответить, как ни в чём не бывало:

-         Это Паспортный стол. Вон же – написано.

-         То, что написано, я вижу. А вы ничего не хотите добавить?

-         Что же я могу добавить?

-         Ну, например: «И оно рвануло!»?

У Голицына в глазах поплыли спиральки накала от электрических лампочек. Такого допроса он не ожидал. Такого! он не мог предположить даже в самом невероятном  сне. Но, глубоко вздохнув, и переведя дыхание, он, всё же, собрался и ответил с улыбкой:

-         Да. Так должен был начаться один мой маленький рассказ.

-         И вот в эти двери должен был войти ваш террорист.

-         Да. Но он сюда не войдёт, потому что – это начало рассказа я уничтожил, и рассказа больше не будет.

-         Но остался файл под названием «ДИТЯ», потому что рассказ вы предполагали назвать: «Дитя террора», не так ли?

-         Так точно! Вашш-ство!  

 

15.

-         Не ёрничайте, к вам это не идёт. И не обижайтесь на меня, пожалуйста, я просто хотел похвастать перед вами своими познаниями. Ну, есть у меня такая слабость. Но с кем не бывает. Ну, вы прощаете мне эту слабость?

-         Прощаю, - угрюмо и подавленно ответил Голицын.

-         Вот и прелестно, - воскликнул Мессир, почему – то, грассируя букву «р», - продолжим нашу чудесную прогулку по вашему славному городу, - и, вдруг, запел песню из репертуара Вертинского:  «Ах, где же вы, мой маленький креольчик,

                                                                    Мой смуглый принц с Антильских островов.                                                                 

                                                                          Мой маленький китайский колокольчик –

                                                                          Капризный, как дитя, как песенка без слов.»

 

    И они продолжили свой путь. У Голицына, за прошедший путь, честно говоря, порядком подустали ноги – он всё время вынужден был обходить грязь и перешагивать, а то и перепрыгивать многочисленные лужи, в своих светлых босоножках, стараясь не отстать от собеседника. А ТОТ шагал, не считаясь ни с какими преградами, изящно переставляя свою трость, и так ловко, что на ЕГО туфлях, а тем более, брюках, не было ни единой помарки.

-         Я надеюсь, вы ещё не устали от нашей прогулки, дорогой мой, - любезно обратился ОН к своему спутнику, прервав свою песенку.

-         Представьте себе – устал, - Голицын несколько смягчился, услышав нравившуюся ему песню, любимого им артиста, в неожиданном, но довольно милом

исполнении. – Я отвык от прогулок. И отвык, как теперь подозреваю,        исключительно по вашей милости, Мессир. Вы заперли меня в четырёх стенах, оставив лишь две прорехи, забитые железной сеткой, чтобы я дышал – пол окна на кухне и форточку в моей комнате! Я белого света не вижу. Я перестал общаться с живыми людьми!

-         Вот так номер! Молитесь-то вы не мне! Но, не будем трогать эту те-му-у, - замычал ОН почему-то в конце фразы, заглядывая в глаза Голицына, приблизившись к его лицу так, что тот увидел в зеркале его очков, искривлённое отражение своего лица, - мму-у, - снова промычал ТОТ.

И тут, Голицын ощутил лёгкий холодок, веющий от лица собеседника. Впрочем, ТОТ немедленно выпрямился и сделался как струна. А по спине Голицына пробежали мерзкие мурашки. И в то же время он осознал, что у Мессира произошла какая-то заминка, что-то ЕГО остановило на полу-фрвзе, но что именно – он не мог сейчас понять. А ТОТ, как ни в чём не бывало, продолжил свой путь, поигрывая тростью и продолжая напевать начатую ИМ песенку:

«Такой беспомощный, как дикий одуванчик,

Такой изысканный, изящный и простой,

Как пуст без вас мой старый балаганчик,

Как бледен ваш Пьеро, как плачет он порой».

Но Голицыну «шлея под мантию попала» - он решил высказаться, излить всё наболевшее за эти бесконечные дни затворничества и одиночества! Он поравнялся со своим спутником и оборвал ЕГО песню:

-         Кроме того, что вы пережгли мне все лампы, телевизоры и магнитофоны – вы без конца ломаете мне телефоны! Вы всячески нарушаете мою связь с миром, с живыми людьми!

-         Опять – с живыми. Да где вы видите в своём окружении живых людей?!

-         Да у меня нет окружения! Семь лет – как нет!

-         Вот и прекрасно, что нет! Вы получили взамен – компьютер, и будьте любезны!

 

 

16.

      И Мессир зашагал через дорогу, минуя угол здания Волго-Донского пароходства. Голицын последовал за ним на другую сторону улицы. И они остановились на углу у начала парка имени «Октябрьской Революции», перед рекламной тумбой. Голицын

энергично размахивал руками, а Мессир крутил своей тростью, как Чарли Чаплин. К ним подошёл наряд милиции: офицер в белой форме и, видимо, два омоновца  в камуфляже.

.       – Какие проблемы, господа, - спросил офицер, взяв под козырёк.

  -  Никаких, - растерянно ответил Голицын.

И тут к ним подскочил гаишник из ГИБДД:

-         Я им свищу, а они как будто и не слышат! Нарушаете граждане. А вы знаете, сколько ДТП происходит на этом участке дороги?

-         Вас ист дас – ДТП? - поинтересовался Мессир, говоря по-немецки.

-         Он что, иностранец? - поинтересовался, в свою очередь, офицер из наряда, глядя на Голицына.

-         Так точно, - ответил Голицын уставным оборотом. 

-         Ваш аус вайс, - обратился офицер уже к иностранцу и выставил перед собой ладонь правой руки.

ТОТ молча достал из заднего кармана брюк паспорт, в позолоченной корочке из мягкой фольги и протянул его офицеру. Но при этом, ОН держал руку с документом так, как 

подавал руку Папа Римский своим прихожанам, для поцелуя. И только сейчас Голицын увидел на безымянном пальце этой руки огромный перстень.  А в перстне том бриллиант, который весело сверкал, то синим, то белым, то красным огнём.  Это огненное сверкание пробежало по глазам блюстителей порядка, и они все на мгновение сощурили свои глаза. Милиционер взял у иностранца корочку, раскрыл удостоверяющий документ, и тут же закрыл его, сказав, обращаясь к гаишнику из ГИБДД:

-         Нам необходимо проследовать в ваш автобус, для выяснения обстоятельств.

-         Прошу, - ответил тот с готовностью гостеприимного хозяина.

-         А вы, товарищ, побудьте здесь, с нашими товарищами, - сказал офицер, обратившись к Голицыну. – Геен ин аутобус, - сказал он иностранцу и указал рукой путь к дежурному автобусу ГИБДД, стоящему на противоположной стороне дороги.

И тройка ушла в автобус.

Голицын с напряжением ждал, что оставшиеся с ним два омоновца начнут задавать ему вопросы. Но они молчали, как глухонемые. Буквально через пару минут задержанный вышел из автобуса и вернулся к своему спутнику, спокойно перейдя дорогу.

-         Свободны, - произнёс прорезавшийся голос одного из омоновцев, лениво поднёсшего руку к козырьку своей камуфляжной кепки. 

-         Спасибо, - сказал Голицын, и быстрым шагом пошёл прочь с этого места, оставив своего спутника, как будто они вовсе и не были знакомы никогда. Он шагал так быстро, что чёрные железные прутья ограды парка имени «Октябрьской Революции» мелькали мимо него, превращаясь в сплошную стену. Эта ограда и огромные жёлтые, а иногда и белые звёзды на ней, сопровождали его всю жизнь, как на фотографиях, хранившихся в его домашнем альбоме, так и в его собственной памяти и вот в таком реальном виде, когда ему приходилось бывать здесь или проезжать мимо.

-         Куда же вы, маэстро?! - колоколом раздалось над ухом  Голицына, ухнуло в здание Управления Северокавказской железной дороги на противоположной стороне улицы, задрожало в прутьях парковой ограды, заполнив баритональным эхо весь этот отрезок улицы, и ударившись о торец здания Волго-Донского пароходства, ринулось, наконец, на широкие просторы Театральной площади.

-         Куда, куда – кор-р-рмить верблюда, - зло ударил Голицын на последний слог.

-         Какого верблюда??

17.

-         З-зелёненького!

-         Да стойте же вы, наконец!

И Голицын остановился, и стал, как вкопанный. Он разгорячённо дышал, был бледен и насуплен.

-         Что с вами? Что произошло? - удивлённо спросил покинутый спутник.

-         Это вы меня спрашиваете??! Да это – я должен спросить у вас – вы что, специально притягиваете к себе всякие неприятности на мою голову?! Мне вот только милиции сейчас и не хватало – для полного счастья!!

-         А что – вы что-нибудь нарушили или украли, - наивно спросил ТОТ.

-         Боже сохрани! Я никогда ничего не крал, и красть не собираюсь! С голоду умирать буду, а не украду!

-         Так чего же вы тогда испугались? У вас в стране есть прекрасный лозунг: «Моя милиция – меня бережёт»!

-         Значит так, дорогой Мессир, - интимно-заговорчески заговорил Голицын, - у нас здесь своя жизнь – и вам не понять. Так что, прошу соблюдать элементарную этику и советоваться со мной, прежде чем совершать какие-то поступки.

-         А что я сделал?? Я перешёл улицу, как и принято у вас – где попало. И в этом, как раз таки, я не нарушил вашей этики. А вы, между прочим, шли за мной по пятам. И кричали – вы. И размахивали руками – вы. 

-         Ладно, не будем спорить – «кто виноват».

-         А что будем делать?

Голицын огляделся по сторонам:

-         Вы мне скажите, что они у вас спрашивали?

-         Ничего.

-         Как? Вообще – ничего?

-         Ровным счётом – ничего. У меня в паспорте была «заряжена» купюра.

-         Какая купюра?

-         Фальшивая, конечно. Вы же знаете, читали. Мне ведь командировочные не платят. Бюджетов мне не утверждают.

-         Вы с ума сошли, - у Голицына ноги стали ватными, - они же нас искать начнут, когда ваша купюра превратится в пустую бумажку.

-         Обижаете, маэстро. Они забудут, как мы выглядели. Уже забыли.

-         Уходим.

И они, не подавая вида, двинулись дальше.

      А дальше – перед ними открылась широченная Театральная площадь. Они обогнули вход в подземный переход, и пошли по раздольному тротуару, идущему мимо Театра-трактора. И на этом пути Голицын вновь зашипел на своего спутника:

-         Учтите! Я твёрдо придерживаюсь правила – «никогда не разговаривать с    неизвестными»! И я бы в жизни не заговорил с вами – встретьтесь вы мне на улице! Но вы хитростью вошли в мой дом!

-         Ни какой хитрости – вы сами впустили меня, - обиженно поправил ОН своего собеседника.

-         Потому что вы прикинулись Лёхой!

-         Вы сами обозвали меня этим именем, - снова обиделся Мессир, - и я принял вашу игру, - невинно заключил ОН.

-         Как вы ещё не додумались, на этот раз, явиться сюда с этим вашим мурлом!

-         Каким это мурлом, - с недоумением, но и с лёгкой обидой в голосе спросил Мессир.

-         С каким, с каким    с котом вашим дурацким! И с этим ещё,.. как его,.. с клыком-то… - Азазелло! Вот.

-         Мм, - понял ТОТ.

18.

«Гусеницы» «Трактора» были в строительных лесах, местами задрапированных прозрачной мелкой сеткой. И вот, из правой от них «гусеницы», стёкла которой были выставлены, а лестница, ведущая наверх в офис Ростовского отделения Союза театральных деятелей, была, естественно, доступна с улицы, выскочил чёрный пушистый кот, с сединой у носа. Он выскочил, затормозил перед Мессиром и его спутником, сделал кульбит, прыгнув выше их голов, нырнул обратно сквозь леса на лестничную площадку СТД, надулся там как шар, и заорал на всю лестницу, как ужаленный: «Ме сси-и-ирр»! И с

этим мерзопакостным криком, он пролетел вверх по лесам, прыгнул на драпировку сетки и, разодрав её сверху донизу, метнулся куда-то вглубь, и исчез.

       У Голицына ноги вновь стали ватными и даже подкосились. Но он вовремя был поддержан под локоть своим спутником.

-         Ничего, это пройдёт. Это бывает, - успокаивал ОН Голицына.

-         Что пройдёт, - тихо стонал тот, - что бывает?

-         Пойдёмте. Пойдемте, присядем на скамеечку.

       Они пошли мимо парадного входа  СТД, мимо левой «гусеницы» Театра… И только сейчас Голицын понял, что сегодня суббота, увидев множество свадебных машин,

запрудивших площадь, и толпы нарядно одетых людей, сопровождающих к фонтану и обратно – женихов с невестами.

-         Мне же сегодня к Светлане Николаевне надо, - вспомнил он.

-         Не надо, - успокоил Мессир, - сегодня она вас не ждёт. Вы же договорились -

сегодня у неё дела,.. потом, стирка.

-         Да?

-         Конечно. Граждане, - обратился Мессир к сидящим, на первой попавшейся лавочке, за клумбой красных барбарисок, и любующимся фонтаном и свадьбами, - уступите одно местечко, человеку плохо.

Граждане глянули на просящего. И не сразу, а поочерёдно и молча, покинули  насиженные места. Спутники присели.

-         А в прежние времена, облаяли бы, - сказал Мессир, пытаясь отвлечь своего     спутника от грустных мыслей, - а вы говорите, что нет перемен к лучшему.

  Фонтан шумно струился, и от него повеяло влажной свежестью. Голицын закурил, глубоко затягиваясь дымом и облегчённо выдыхая его из себя».

@ @ @

 

        Виталий оторвал глаза от текста и тоже закурил. Потом он встал, повертел головой в стороны, вверх, вниз. Размял шею. Пошёл на кухню, поставил чай. Заглянул в комнату матери, та лёжа читала какой-то очередной «бицелир». Эти бестселлеры поставляла ей соседка из дома напротив – запойная женщина, которой тоже кто-то давал почитать эти книги, когда запой её кончался до следующей пенсии. Виталий раскрыл двери пошире, вошёл и тогда только постучал, для вида:

-         Можно?

-         Стучишь, когда уже вошёл. Попробовала б я к тебе так, так ты бы уже заорал на меня.

-         Я так понял, что у тебя телефон работает?

-         У меня – работает. А он и работал.

Виталий подошёл к её старинному, ещё заводскому, чёрному телефонному аппарату, снял трубку, послушал – нормальный гудок.

-         Ма, надо бы Жорика позвать, - просительно проговорил он, кладя трубку на место.

Жорик был телефонным мастером и являлся родственником её близкого друга.

-         Ой, да неудобно уже – без конца Жорика зовём. Ладно, вечером позвоню ему домой.

 

19.

Виталий вышел на кухню, заварил в чашке чай, поставил дымящуюся чашку на подоконник, собираясь попить чаю у раскрытого окна. Погода была хороша: хоть небо и

было покрыто тяжёлыми облаками, но солнышко часто выглядывало, играя лучами между листьями старых высоких тополей. Раздался надрывный рёв реактивного ТУ, упорно отрывающегося от земли.

-         Значит, ветер всё-таки дует – западный. «Морячка дует», сказал бы я прежде или «низовка». Да, уже и забыл, когда был на рыбалке. Блин! – он с силой ударил кулаком по подоконнику! – Но как же у меня всё это там получилось??!

Он схватил блюдце с чашкой и пошёл к себе.

Виталий сел за стол, и обжигая губы и горло горячим чаем, стал читать дальше:

 

4.

ФОНТАН.

@ @ @

        «Голицын закурил, глубоко затягиваясь дымом, и облегчённо выдыхая его из себя.

Так он курил долго и молча, постепенно успокаиваясь, и безучастно глядя на всю эту        пёструю панораму у фонтана, скульптура которого состояла из четырёх атлетов, держащих на своих руках вазу, из которой, собственно, и бил фонтан.

        Первым заговорил Мессир:

-         Ну, что за архитектура, - указал ОН тростью на Театр-трактор и очертил его по воздуху.

-         Хо! – включился Голицын, - копия макета этого здания стоит в Англии, в каком-то

там музее мировой архитектуры.    

-         В Англии, может, и стоит – копия. Смотрите, чтоб не рухнул у вас – оригинал.

-         Что вы, типун вам на язык.

-         Да хоть – десять типунов. А я – предупредил.

-         Он и так, уже горел. В Великую Отечественную войну, немцы на него бомбу сбросили. Кстати, Мессир, а кто должен ответить за ту войну??

-         Так уж ответили.

-         Кто?? – изумился Голицын.

-         Её жертвы, - холодно произнёс ТОТ.

-         Ка-ак?!

-         Так. А у вас есть другая валюта для таких платежей?

Голицын замолчал. Его передёрнула холодная дрожь. Он о чём-то глубоко задумался.

Мессир же – запел последний куплет вертинской песенки:

«Куда же вы ушли, мой маленький креольчик,

Мой смуглый принц с Антильских островов,

Мой маленький китайский колокольчик,

Капризный, как духи, как песенка без слов».

А когда ОН перестал петь, то спросил наивным манером:

-         Но как театр может быть трактором, спрашиваю я вас?

-         Может, - не выходя из угрюмой задумчивости, проговорил Голицын. – Задавил он много - создал мало. И вообще, это же Советская архитектура тридцатых годов двадцатого столетия. Коллективизация и всё такое.

      И в это время Голицын поднял глаза, и увидел следующую картину: у бьющего струями фонтана, в окружении толпы зевак и свадебных процессий, ходил огромный кот, с сединой у носа, и выкрикивал голосом ярмарочных зазывал:

-         А вот кто ещё хочет сфотографироваться с настоящим котом гигантских размеров, занесённого, в пятницу тринадцатого, в книгу мировых рекордов Гиннесса  – на счастье долгое и на вечную память! Плата по таксе - договорная, но деньги вперёд!

 

20.

У Голицына выпучились глаза и с такими глазами, он повернул голову на Мессира, и, потеряв дар речи, долго смотрел на НЕГО с немым укором!

Мессир же, в свою очередь, улыбнулся ему во всю широту своей обаятельнейшей улыбки и по-дружески спросил:

-         Вы что, не помните своего любимого кота по имени Седя, которого вы похоронили, за домом, где когда-то счастливо жили со своей бывшей теперь уже, женой Любой и дочерью Анной, которая и дала имя этому замечательному коту. Но мы его зовём просто – Седой. Не обессудьте.

-         А до Седи, у нас ещё была, такая же чёрная, одноглазая хулиганка по имени Хунта, она там же похоронена – за домом, вы её сюда не привели? – смотря, скорей, на

своё отражение в зеркальных очках Мессира, чем непосредственно на НЕГО, проговорил, как загипнотизированный, Голицын.

-         Нет. Хунту не привели. Женщин не берём.

Голицын, приходя в себя, стал наблюдать картину, разворачивающуюся у фонтана: кота окружили фотографы, которые «рвали его на части», суя ему в лапу бумажные купюры. От желающих сфотографироваться с таким правдоподобным котом не было отбоя.

Особенно отличалась в этом – слабая половина пола. Но были и групповые пожелания – кота ставили в центр компании или просили его лечь у их ног. И тогда он ложился, и возлежал, как хозяин положения, подперев морду передней лапой.

Не отрывая глаз от происходящего, Голицын воскликнул, обращаясь к Мессиру:

-         Да ведь они принимают его за артиста, напялившего на себя такую искусно-сработанную шкуру и маску! Сейчас по Ростову много таких разных кукол ходит!

       Но дальше события развивались следующим образом: одна из участниц очередной свадебной процессии, по-видимому, чья-то кума – у неё через плечо была красная

перевязь, обняв нашего кота, разгорячённо, и очень громко просила своего, видимо мужа, заплатить деньги фотографу, чтобы сняться с котом. Она без конца повторяла своим базарным голосом: «Коля-а, ну, я хочу! Слышишь?! Я хочу! Ну, заплати им, Коля-а! Я хочу.Ко-ля-а!»  Коля же бурчал что-то вроде: «Иди на. Отстань. Отстань, говорю, иди на».

Но та никак не отставала. И тогда Коля не выдержал и заорал во всё своё горло: «Да ты сама драная кошка, зачем тебе ещё и этот драный кот?! Дура!». И тут не выдержал кот. Он ловко высвободился из-под руки кумы, размахнулся правой лапой и влепил Коле такую оплеуху, что тот рухнул на руки окружающих. И тут, кто-то щёлкнул фотоаппаратом и

вспышка запечатлела классическую немую сцену из бессмертной комедии Гоголя «Ревизор». Первой, у кого прорезался голос, была сама кума. Она вдруг заорала истерическим голосом: «Ах, ты котяра с протухшими яйцами!.. Да я тебе за моего Николая - пасть твою поганую порву»! Но кот, не долго думая, развернулся и дал такую же оплеуху своей фотомодели. Тут уж выдохнула вся толпа, и кто-то крикнул: «Бей его, ребята»! А другой зычный голос добавил: «На казака Гниловской станицы руку подымать»! И толпа, с рёвом, кинулась на кота. Но не тут-то было – кот увернулся и побежал в ту сторону, где сидели Мессир с Голицыным. По пути, он оборачивался, дразня догонявших его, вызывающе крутя задом, и виляя хвостом. Этого толпа не могла перенести, среди неё отрезвели те, кто был под мухой, и она, рявкнув, с новой силой, бросилась вдогонку за котом, всерьёз. Кот прибавил в скорости, пробежал мимо своих хозяев, обдав их горячим ветром и самым настоящим кошачьим запахом, и побежал дальше – по свадебным авто, проломив своим нарочитым топотом -  пару, тройку крыш самых крутых «тачек», в окнах, которых, треснули и посыпались стёкла. После чего он побежал дальше - через Театральную площадь. Разъярённая толпа не отставала.

Мессир резко встал и сказал Голицыну:

-         Бежим. Нам нельзя упускать его из виду. Он укажет нам дорогу.

 

 

21.

-         Какую дорогу?! Куда бежим?! – но увлечённый своим спутником, он уже мчался среди пёстрой и разноликой толпы, среди перемешанных запахов духов, одеколонов, пота и перегара.

 

      Но увлечён погоней был не только Голицын. Погоней было увлечено всё, что было в округе.  Опустели: парк имени «Октябрьской Революции», сквер у фонтана, парк имени «Вити Черевичкина»; остановились машины, автобусы, троллейбусы, проезжавшие по площади, из них выскакивал народ, охваченный непонятным им самим весёлым любопытством, и тоже бежал в след бежавшим. Давно уже так спонтанно не оживлялся город. А главное, что всем было от чего-то – весело!

     Толпа ринулась через Театральную площадь, и достигла противоположной её стороны, откуда открывалась широченная панорама низкобережного задонья, в голубой дымке летнего марева. Но прямо перед их глазами и ногами разлёгся и вырос бело-выложенный

комплекс – памятник, с высоченным монументом «Ники» - победительницы-освободительницы. К этой «Нике» вели ступеньки, по которым и сбежал злосчастный кот.

И тем, которые бежали непосредственно за ним, повезло. Но те же, кто не вписывался в центральную колонну бегущих, и бежал в боковых колоннах, думая, что ступеньки предусмотрены на всю ширину комплекса - со всего маха падали в каменную его пропасть, разбивая свои колени, локти; стёсывая животы и бока, и что там ещё?!

Голицын даже приостановился и оглянулся - на глухо падающие звуки со страшными воплями и многоэтажной матерщиной. Но ничего толком не увидев, он глянул перед собой, и понял, что стоит рядом с постаментом.  Он резко поднял голову, увидел сияющую позолотой «Нику» в юбке, как бы летящую к Дону, на игле своего высоченного пьедестала, и ему стало не по себе. Ему показалось, что «Ника» довольно прилично качается, на фоне бездонного неба. Голова его закружилась, и он стал искать глазами фигуру Мессира.

       Но ни что уже не могло остановить увлечённую бегом толпу.  

И если бы кто взглянул сверху на это зрелище, то увидел бы пёстрое море людей, движущееся в сторону легендарной реки Дон. Но поскольку на пути этого движения стояла преграда в виде забора стального цвета, то море потекло вправо – по трамвайным путям. Затем, влево и опять вправо, следуя, почему-то, именно трамвайным рельсам. На встречу морю шёл красненький трамвай 1-го маршрута.

Голицын настиг своего спутника, и бешено дыша, спросил его:

-         Мессир, что-то вы давеча кличали меня – «маэстро»,.. вы не на «Берлиоза» намекали? Вот мы и по рельсам трамвайным бежим. А вон трамвайчик – навстречу.

А Аннушка – масло уже разлила?

-         Не каркайте, следите за котом.

       Но за котом следила зорче всех всё та же кума. Она прямо вперила свои налитые кровью глаза, в его виляющий зад. И вообще – женский пол был впереди.

А кот всё бежал, играя в поддавки, пока перед ним не вырос, застывший в шоке, трамвай. Из трамвая же, уже успел выскочить мужчина-водитель, бросившийся, на всякий случай, наутёк от надвигающейся толпы, возглавляемой непонятным огромным чёрным

существом, крича при этом: «Помогите-е»! Пассажиры же трамвая ничего не успели предпринять, они обречённо замерли и ждали своей участи.

А кот, поравнявшись с трамваем, бахнул задней лапой в правый бок кабины, оставив на память приличную вмятину и, как бы, по инерции удара, свернул влево – в переулок, круто ведущий вниз – опять же - к Дону.

Поток догоняющих, так же круто изменил своё русло и побежал по переулку вниз. Но теперь, в этот бурный поток влился и ручеёк трамвайных пассажиров, воспрянувший чувством отмщения за свой напрасный и постыдный страх. Это же чувство настигло и убегающего водителя, шокированного и теперь уже физически оскорбленного трамвая!

22.

Не останавливая своего бега, он развернулся на месте и помчался в след убегающему потоку, заключая собой массовое действо.  

А там – в авангарде, на глазах у изумлённой кумы и других «боевых подруг», и некоторых «лыцарей», догоняемый ими объект, вдруг, сдулся, прямо на ходу, и превратился в обычного чёрного кота. Кот продолжительно мяукнул, фыркнул, юркнул в первую попавшуюся щель забора и скрылся с глаз. Толпа стала тормозить. Куме стало плохо  А остальным стало непонятно.

Мессир придержал своего спутника и сказал:

-         Теперь можно не спешить

-         А что случилось, - спросил тот, перейдя на «бег на месте», тяжело дыша и несколько в зашоре.

-         Не знаю. Зададим этот вопрос даме, с алой лентой чемпиона на грудях.

       И действительно –  кумовская перевязь, в результате пылкого марафона, вся целиком переместилась на её разгорячённую грудь. Ей и, правда, было плохо – не по себе. Её взяли под руки и усадили на какой-то бордюр, в проулке. 

Мессир пошёл сквозь толпу, дежурно проговаривая препятствующим:

-         Врача-психолога пропустите к больной. Пропустите психолога к пострадавшей. Дайте дорогу врачу. Дорогу доктору.

Голицын молча пробирался за НИМ. Мессир достиг бордюра с побледневшей кумой.

-         Что с нами сталось? – спросил ОН, беря её руку и щупая пульс.

Та посмотрела на НЕГО, как на Спасителя, и произнесла: «Он – кот».

-         А кто же он ещё? – сказал «доктор», тут же отпустив её руку. - Конечно – кот. А вы не обращайте на него внимания, и всё пройдёт. Была гроза, потом - солнце. Теперь, вот – свадьба. А вы как думали? Перегрузки. Сто пятьдесят грамм водки - и всё, как рукой снимет! - сказал «психолог», обращаясь к ней и ко всем окружающим.

Толпа весело оживилась. В её недрах раздался бутылочный звон и перед Мессиром возник стакан до верху наполненный водкой. Стакан держал тот самый Коля, умоляя «доктора» выпить за здоровье его жены.

-         Спасибо, не могу, - ответил «доктор», положа руку на сердце, - мне ещё работать.

И ОН двинулся обратно сквозь говорливую толпу народа, увлекая за собой молчаливого Голицына.    

       Когда они вышли из народа, Мессир, со знанием дела, сказал Голицыну, - нам сюда, - и указал тростью направление дальнейшего их движения.

Голицын же, в свою очередь, со знанием дела, поспешил разочаровать его, - там тупик.

-         Как – тупик?

-         Там  - Дон.

-         А говорите – тупик. Дезинформируете. А Седой своё дело знает. У него – нюх. А что это за благословенный переулок такой, - стал ОН крутить головой, ища на домах и заборах табличку с названием переулка.

-         Да, Мессир, это действительно переулок – «Державинский» называется, - всё же проявив свои знания, сказал Голицын..

-         О! Это тот самый, как это: «… старик Державин нас заметил, и в гроб, сходя, благословил»?

-         О! Вы и это знаете?

-         А как же.

-         Но вряд ли это в честь того – пушкинского Державина. А впрочем – чем чёрт не шутит.  

       Мессир промолчал, и широко зашагал, изящно переставляя свою трость и стуча каблуками туфель по асфальтово-булыжной мостовой, ведущей к Дону. Голицын пожал плечами, глянул на непривычно-голубое небо, и последовал за своим непредсказуемым гостем».

23.

@ @ @

 

5.

МОСКВА – БЕСЛАН.

 

         В тот день, на этом месте текста, Виталий выключил компьютер. Ему вновь стало не по себе. Он собрал стол, всё расставил по местам. Долго слонялся по квартире – из комнаты в кухню и обратно, и снова, и не находил себе места. И, поскольку, погода вроде распогодилась, решил поехать к своей, как теперь говорят, «гражданской жене», а заодно,

и пройтись по городу. Переодевшись, и помолясь на маленькую иконку Пресвятой Богородицы, он вышел в прихожую, надел туфли, и крикнул матери, что уходит.

Мать засуетилась, вышла из своей комнаты и спросила:

-         Куда?

-         Да что же ты всё кудакаешь! – взбеленился Виталий, - сколько ж можно тебе говорить?! Как учили ваши же родители – «далеко ли идёшь» или ещё как!

-         Фу, да ладно! Умничаешь!

-         Я к Ларисе.

-         Тю! А она разве не в школе – не на работе сейчас?

-         Ну и что, у меня же ключи есть.

-         Ну, езжай, я что. Ты ж её ещё не видел, как она с моря приехала.

  

       Виталий доехал на маршрутке до центра города. Там пошёл пешком. Город жил: шли загоревшие барышни, уже вернувшиеся с курортов, и держащие у своих ушек – мобильники, шли такие же дамы, не желающие ни в чём уступать этим барышням; работали магазины и аптеки, размножившиеся, как кролики; кое-где появились био-туалеты, что для этого города было большим достижением. Стало больше кафе и ресторанов, много было столиков прямо на улице, был свой «Макдоналдс» - всё было. И всё это радовало его. Но всё это было чужим. Он не жил в этом – он наблюдал это.

«А вот и ещё один «алкающий в пустыне» - подумал Виталий, видя, как ему наперерез, от остановки на улице «Семашко», ринулся местный поэт – Грунько.

-         Привет, старик, - обрадовано произнёс тот на ходу, протягивая Виталию свою руку.

-         Привет, - ответил, улыбаясь, Виталий, и здороваясь с ним за руку.

Грунько, как всегда, был несвеже одет, и лицо его было несвеже. Таким он был до «Перестройки», во время неё и после. Так что Виталию нечему было удивляться. Но надо сказать, что Саша Грунько был знаменитый поэт. Его выделяли даже его коллеги поэты. В коммунистические времена – его, конечно же, не печатали. Нет, у него не было прямых антисоветских стихов, но то о чём он писал, и каков он был сам – не влезало ни в какие официальные рамки. Но во времена «Перестройки» кто-то издал сборник его стихов, о нём сделали фильм, по-моему – Петербургское телевидение, но теперь – о нём все забыли. О нём просто негде было помнить. Теперь – совсем не стало тех мест, где бы могли помнить поэтов.

-         Слушай, старик, - обратился Грунько к Виталию, своим распевным слогом, - выручай, а то умру.

-         Не надо умирать, - ответил тот, глядя ему в глаза.

-         Тогда, выручай, старик - дай десять рублей.

-         А что, сейчас на десять рублей можно выпить? – удивился Виталий, запуская руку в карман своих брюк.

-         Да-а, - со знанием дела, уверил его Грунько.

Виталий достал из кармана десятирублёвую бумажку, и отдал её просящему. 

-         Старик, ты всегда был человеком. Спасибо тебе. Дай мне сигарету.

Виталий вытащил из пачки несколько штук «Примы», поделился с поэтом, и сказал ему:

24.

-         Ну, что ты здесь делаешь – среди этих городских камней?! Ты же, с весны, всегда уезжал в Танаис, и прекрасно себя чувствовал. Зачем ты не в Танаисе?

-         Старик, у меня же сумасшедшая жена, - протянул он, - в прямом смысле слова, - уточнил он, - я сейчас с ней проживаю. Ладно, не хочу об этом. Ты же знаешь, Жорка Булатов умер, - обречённо заговорил он о другом поэте.

-         Знаю. Ты мне говорил.

-         Да? А ты – где сейчас?

-         Нигде. Я тебе уже говорил.

-         Как, вообще – нигде? – в который раз, при их встрече, на этом же месте, удивился Грунько. – Ну, как же так, старик? А твоя бывшая, слыхал я, депутат.

-         Да не депутат она. Сколько тебе можно говорить?! Начальник Управления она.

-         Ну, да. Старик, послушай стихи.

И Грунько прочитал несколько своих стихотворений.

-         Ну, как? – спросил он своего слушателя.

-         Хорошо, - уважительно ответил Виталий.

И ещё, за что Виталий уважал поэта Грунько – за то, что тот, с полным участием своей души, мог прочитать наизусть стихи многих и многих русских поэтов. Уважал, и завидовал этому его таланту. 

-         Извини, Саня, но мне надо идти, - с некоторым неудобством проговорил Виталий.

И они распрощались.

       Потом, Виталий вышел к «старому базару», повернулся в сторону Собора Рождества Пресвятой Богородицы, помолился Ей, взирая на позолоченный купол с крестом; сел в

другую маршрутку и поехал на «Западный». Но тут же, сразу за мостом через железную дорогу, попал в пробку – клали новый асфальт, улучшали дорогу. Движение остановилось

от памятника стачки рабочих железнодорожных мастерских «1902 года» и до стадиона «Локомотив»! Тут он проклял всё: и этот дурацкий памятник, перед глазами; и себя, что

решился на эту поездку; и этих добродетелей, что прокладывали новую дорогу, видимо, экономя на «ночных»! – Хорошо же они считать научились – «на говне – сливки

собирают»! В час пик-то! И солнце, как назло, разошлось – припекает фундаментально. Он повернулся к заднему стеклу – за ними стоял авто хвост, которому не было конца! – А вот, интересно, выдержит ли этот мост такую массу машин, ставших на нём одновременно

и на долго? Мост-то, по-моему, тоже аварийный. Рухнет мост, а под ним, вон – два состава стали, с нефтью. А тут вот и две заправочных: «ЮКОС» – с одной стороны дороги, и  – с другой стороны. Три вокзала. А вон и стратегический железнодорожный мост через Дон, связывающий север и юг России. Да-а, в копеечку им вылетит такой ремонт. Не говоря уж о людских жертвах. Какой ужас!!

      Ничего такого! не случилось. Но нервы были потрёпаны в очередной раз, очередным, казалось бы, банальным, случаем. Он открыл двери и вошёл в тихую безлюдную Ларисыну квартиру. Открыл настежь кухонное окно и балконную дверь. Разделся, вышел на балкон – ему тут было хорошо: большие тополя, берёзка внизу, кусты сирени, ещё какие-то деревья; а в воздухе ощущалась близость реки. На этом балконе – он был как на даче. Сюда он брал с собой нужную ему книжку. Здесь он перечитывал Историю запорожских казаков, Древнерусскую литературу , Карамзина и Соловьёва и ещё много чего. А когда темнело, он любил посидеть здесь – поразмышлять, до самой глубокой ночи. И просыпаясь ночью, он выходил сюда, наблюдал звёзды, засматривался на вышедшую из-за горизонта домов и деревьев, и быстро проходящую мимо – яркую Венеру. И так – до самой зимы.

       Потом пришла с работы Лариса, загоревшая и обрадованная тому, что увидела открытые двери балкона и окна – значит, он пришёл! Она была пышной и, в принципе, очень жизнерадостной женщиной. Но за последние несколько лет – её подкосила – нет, не

 

25.

болезнь, а атмосфера теперешней школьной жизни. Она отдала школе всю жизнь. Он помнит её влюблённой в своё дело, помнит – с каким энтузиазмом она рассказывала об

обустройстве кабинета химии или о подготовке школьного Праздничного вечера. Об этом говорили и её сияющие глаза. Но теперь, в этих глазах поселилась печаль и боль, не говоря уже о разговорах и рассказах: о кипах ненужных бумаг, в которых потонуло всё!,об отчётах, и  проверках, заседаниях и совещаниях. И когда она ему «плакалась в жилетку», то он, сравнивая её, в первые после перестроечные годы, с теперешней, говорил: «не долго музыка играла – не долго фраер танцевал».

Но к этому «горю», прибавилось ещё одно, о чём она сейчас ему и поведала: «операция антитеррор» - школу проверяли милиционеры с собакой, и что надо теперь готовить отчёты по безопасности школы, и о принятых мерах и т д.  и т.п.

И всё ничего бы, всё понятно. Но он-то понимал, с горечью понимал – на чём зиждутся эти отчёты – не на действительной БЕЗОПАСНОСТИ, а на самом ОТЧЁТЕ! – почувствуйте разницу. Но в нашем театре – идёт такая постановка.

        Потом она включила свой продвинутый телевизор, с плоским экраном и сочным цветом – хорошо, что снова «дают» в кредит. Из новостей он узнал, что в авиакатастрофе погибло не 89 человек, а 90, и что это был всё-таки – теракт, но расшифровать «чёрные ящики», найденные в целости, не представляется возможным. К нему вновь вернулось - то болезненное беспокойство и приторный привкус, который он запомнил на всю жизнь, с тех пор, когда он в пятилетнем возрасте лежал на операционном столе, под общим наркозом и сквозь приглушённую боль, и этот запах, ставший привкусом, видел одну и ту же картину: в бездне чёрного мрака – мчащийся белый мотоцикл, с белой люлькой, и он, сидящий в этой люльке, и тоже - белый, как негатив.  

       Затем, по телевизору, как обычно, пошли сплошные боевики и «менты», чего ни она, ни он не смотрели. Но у неё была целая видеотока из старых добрых фильмов, она и

«уходила» в них: «Свадьба с приданым», «Солдат Иван Бровкин», «Есения» и т.д. и т.п. Она на них выплакивалась, высмеивалась, и ей было хорошо. А он, всё выходил на балкон

и всё курил. Он, когда-то тоже любивший эти фильмы, до слёз и до покатывания со смеху – теперь, был холоден к ним душою, а иногда и раздражён – по отношению к ним.

      На следующий день он вернулся домой. Мать с порога сообщила, что приходил Жорик, посмотреть телефон. И что она не успела и глазом моргнуть, как он куда-то там дотронулся и телефон заработал.

Виталий снял трубку – правда, телефон работал. И вдруг, во всём теле Виталия заиграл зуд нетерпения. Он, тут же, снова обулся, крикнув, матери: «Я сейчас вернусь»! И вышел вон.

      Он примчался в магазин «ААА», купил карту для выхода в Интернет, заплатил за возврат своего почтового ящика «wellis» и тут же отправился обратно домой.

      Приехав, домой, он, как обычно, переоделся. Выпил чашку чая, у раскрытого окна. Покурил. Он настраивался. Он решил выйти в Интернет. Но что он будет делать дальше – он решительно не знал: «Что делать? Зайти на Чат «Эхо Москвы»? Или есть для этого более подходящие Чаты»? Он не знал. Он не был к этому готов. Он даже не знал – как и о чем, он будет сообщать?!

Виталий вошёл в свою комнату, снял трубку телефона, послушал – работает. Разобрал стол. Помолясь, включил компьютер. Включил модем. Достал приобретённую карту. Осторожно – ноготком указательного пальца – соскоблил плёнку, закрывавшую пароль. Щёлкнул по значку телефона, на рабочем столе. Занёс пароль и всё остальное в открывшееся окно, щёлкнул – соединение. Затрещал модем, зазвенькал телефон. Через минуту открылся доступ в Интернет. И тут, он осознал, от чего был тот зуд. Этой ночью ему приснился «Благовест»: небо, на небе люди в белом, как облака, и большой колокол, звонящий «благовест». Виталий решил проверить свою почту, подумав – может быть, прибыл, откуда-то, ответ на его прежние Проекты. И он щёлкнул: «доставить». И оно

26.

доставило! Сразу десять сообщений, но все они были под одним именем: «EJENY». И от этого имени Виталию стало страшно! Письма были с вложением. Он долго сомневался.

Он пытался проверить их предысторию. И проверил, на свою голову. Там, среди прочего, был адрес: “tretiakov. ru” – это был электронный адрес Третьяковской галереи, куда он, Виталий, когда-то посылал письмо, с деловым предложением. И рука его дрогнула, и он открыл роковое послание! В нём, конечно же, ничего не было, и Виталий понял, что это – вирус. Какой силы и коварства этот вирус – он знать не мог, но интуитивно чувствовал, что он здорово попал. Он загрузил антивирус «Касперского», и тут началось! Нет,

«Касперский» начал проверку дисков и файлов, но происходило что-то необъяснимое. Что именно – он не мог бы объяснить никому, но он чувствовал, что происходило – неладное. Как выяснилось чуть позже – так оно и было. Этот злополучный вирус оседлал антивирус «Касперского» и сделал последнего своим помощником и разносчиком  заразы по файлам и папкам. Но нет бы, Виталию срочно перенести, что только можно на дискеты и диски,

то есть, спасти уже произведённое на компьютере, в том числе и файл «ДИТЯ»! Но не тут-то было. Он зло и страстно возжелал уничтожить этот сучий вирус – здесь и сейчас, немедленно! Он решил выйти в Интернет, чтобы обновить антивирус «Касперского». Затрещал модем, затренькал телефон, он вышел в Интернет, но антивирус отказывался обновляться! С компьютером происходило что-то невероятное – стрелка наведения мышки прыгала, как бешеная, связь с Интернетом обрывалась. Снова трещал модем и тренькал телефон, Виталий снова входил в Глобальную сеть, но связь снова и снова обрывалась! Тогда он решил набрать адрес «Касперского», в «свойствах обозревателя», и выйти в Интернет Он щёлкнул по кнопке «пуск», «настройка», «панель управления». Но «панели управления» уже не было. Её уже не существовало – открылось пустое окно! Этот вирус знал, что надо делать в первую очередь. Он съел «панель управления» - уничтожил её. Виталий завёлся. Он достал с полки диск с различными антивирусами и стал один за другим загружать их в компьютер. Многие из них говорили о наличии хитрого вируса, который маскируется под уже существующие родные файлы данного компьютера. Но удалить его или исправить они отказывались и, в конце концов, выходили из строя. В компьютере творилось страшное – шла борьба не на жизнь, а на смерть. И когда Виталий поставил на компьютер антивирус, удаляющий, непонятных  для него «троянов» - там произошёл, казалось, маленький взрыв, и экран монитора стал чёрным. Всё кончилось. Доступа в компьютер не было никакого! Виталий посидел, посидел ошеломлённый. И выключил компьютер.

Он закурил, вышел на кухню, глянул на небо, в раскрытое окно. Небо снова хмурилось. И даже погромыхивал гром – где-то за Доном.

Ему было ясно, что полетел винчестер. Единственной надеждой на реанимацию погибшего – был Вася. Может он сделает невозможное, и вернёт к жизни жёсткий диск – спасёт уже сделанное и написанное. Говорят же, что он делает чудеса. Надо звонить Васе. Гром раскатился уже совсем близко. Виталий пошёл в свою комнату, нашёл в записной книжке длиннющий номер Васиного мобильника. Снял трубку, набрал номер.

-         Да, я слушаю, - быстро проговорил в трубке Васин голос.

-         Здравствуйте, Василий, - неуверенно заговорил Виталий, не зная, как к нему лучше обращаться: на «ты» или на «вы», - это Виталий, от Бардина.

-         А-а. Перезвоните мне на мой рабочий телефон.

-         Минуту, а какой твой рабочий телефон?

Тот назвал шестизначный номер и выключил свой мобильник. Виталий быстро записал названный номер, чтобы не забыть его тут же. «Это экономный народ» - подумал он о Васином поступке. И набрал записанный номер.

-         Слушаю.

-         Вася, это опять я.

-         Да, да.

27.

-         Вася, выручай.

-         А что случилось?

-         Полетел винчестер.

-         Почему полетел?

-         Вирус попал – жуткий. Наверно надо новый ставить, да? Я куплю, тогда позвоню.

-         Зачем новый? Надо посмотреть.

-         Да? А когда тебя ждать?

-         Так, сегодня я уже не смогу. Завтра. Как обычно – после шести.

И положил трубку. Вася был смуглый брюнет, с шикарными длинными волосами, зачёсанными назад и собранными на спине, у лопаток. Да, да. Он был, замкнут, предельно сосредоточен и внутренне динамичен. Он был дока в компьютерныж делах. Но, как успел понять Виталий, серьёзного спроса в этом городе не имел. Но имел семью, работал и

заочно учился в каком-то институте, на какую-то ненужную ему профессию, но нужную ему «корочку». Да – вся надежда была на Васю.

      Но Вася не пришёл ни завтра, ни послезавтра, ни в понедельник, ни во вторник. А пришёл он, аж через неделю – в пятницу 3-го сентября.

      Во всё это время, до прихода Василия, Виталий измаялся вконец! Он ждал его каждый вечер, разобрав стол и приготовив компьютер для проверки. Сам включал компьютер, надеясь на чудо, но чуда не происходило. В субботу, правда, Вася сообщил, что в воскресенье он придти не может – сидит с ребёнком, но в понедельник обещался быть. В субботу вечером Виталий поехал к Ларисе, но места там себе не находил. Лишь узнал там, в недельных новостях по REN TV, о кое-каких подробностях в деле двух

самолётов, что там и там обнаружены следы пластида, и что – там и там есть по одной женщине, за которыми не обратились родственники, и которых некому было опознать. А

в Ростове расклеили везде, где только можно, фото роботы двух разыскиваемых женщин.                             В понедельник Виталий вернулся домой, и всё началось сначала – с ожиданиями. Во

вторник, у матери в комнате, он смотрел теле новости о взрыве в Москве, где женщина-смертница взорвала себя и всех окружающих, у станции метро «Рижское». В среду 1-го сентября – весь день и вечер провёл у того же телевизора,  наблюдая ужас захвата школы

в Беслане. Опять был террор. Опять была неразбериха и опять было враньё. На следующий день было то же самое – на  весь день и вечер. Потом была жуткая гибель детей, среди всей этой неразберихи. И выяснилось, что заложников было не 300 человек, как сообщалось ранее, а 1 200! «Неужели – это ОН??» - стучало в висках Виталия.

      Вечером 3-го пришёл Василий. Включил компьютер и начал «колдовать». Колдовал он до глубокой ночи. Колдовал молча и сосредоточено. Лишь в самом начале он задал Виталию вопрос:

-         Так, расскажите, что за вирус?

Виталий рассказал всё – от раскрытия письма, до невероятной борьбы и гибели винчестера.

Василий выслушал его рассказ и произнёс своё краткое резюме:

-         Не знаю таких вирусов

И лишь в конце, когда он вернул к жизни винчестер и спас всё, что было записано на нём, весь измученный – он сказал:

-         Странный у вас компьютер.

И быстро собравшись, ушёл.

      Он ушёл, а Виталий, который всё это время был в диком молчаливом напряжении – от переживания за «удачу безнадёжного дела» и от событий в Беслане, которые он наблюдал, время от времени, заглядывая  к матери «на телевизор», уже не мог оценить и осознать радость первого события. А тем более – не мог сидеть за компьютером. Он выключил его. Выключил, собрал стол и, раздевшись, лёг в постель. 

 

28.

      На следующий день была суббота, и он был этому рад. Он собрался ехать к Ларисе. Положил в сумку книгу «Домострой», рассуждая: «Почитаю. Отвлекусь». И, даже не притронувшись к компьютеру, вышел вон из квартиры.

      Погода была солнечной, и он был, в общем-то, в хорошем настроении. Прошёлся по городу – посмотрел на жизнь вокруг, на людей, вдохнул осеннего воздуха, встретил Грунько, поделившись с ним десятью рублями и сигаретами, и приехал к Ларисе. Та замечательно его приняла. И пока он читал на балконе, она приготовила его любимое

блюдо – кусочки жареного мяса в жареной картошке, салат из свежих помидоров и огурцов с лучком.  Достала из холодильника, заранее изжаренную икру из синеньких, и графинчик с водкой, для себя. Накрыла стол, как всегда, в зале – перед

телевизором. А он ожидал недельных новостей на REN TV, с Марианной Максимовской, и как раз – они уже начались, и всё его внимание было там. Лариса пригласила его за стол. Они сели. А на экране телевизора заканчивался обзор репортажей о взрыве в Москве, и пошли кадры из Беслана, с бегающими в смертельной панике, мужчинами и женщинами, с детьми на руках.  И она, как было уже не раз, возмущённо воскликнула:

-         Что ты включил?!

-         Как, что – новости.

-         Переключи сейчас же! Там должен быть концерт!

-         Но дай же мне посмотреть хоть у тебя нормальные новости. У нас этот канал не показывает.

-          А мне надоели эти новости! Насточертело всё это – и на работе, и дома – одно и то же! – Она вскочила с места, схватила пульт и стала переключать каналы.

Никаких концертов уже конечно не было. Был сплошной траур. Шли Советские фильмы про войну и героизм Советского народа.

Вот тут не выдержали и его нервы:

-         А меня достали ваши дурацкие концерты! Отконцертились! Вон – смотри свои сов деповские фильмы! Соскучились?! Смотрите!

-         Не смей на меня орать! Много вас таких! Приготовь, подай,.. да ещё оно же, в моей собственной квартире будет командовать – что мне смотреть!

-         Конечно, ты же у нас член «Правящей партии»!

-         Я посмотрела бы – куда бы ты делся, если бы был Завучем школы! Много вас – таких умников!

И тогда он послал её на известное всем слово!! И она вконец рассердилась, и сказала, чтобы он шёл вон! И добавила, когда он оделся, как солдат по тревоге, и уже был в прихожей:

-         Ключи оставь!

Он бросил ключи на полку у зеркала, открыл двери и вышел вон!

      В маршрутном такси Виталий ехал один, не считая водителя, но он этого не замечал. Его всего колотило, а в груди клокотало «Всё правильно. Всё правильно» - успокаивал он себя. «Всё так и должно было быть. Это должно было произойти. Сколько ж можно играть в поддавки. Ничего. Ничего. Какое сегодня сентября? Ха, ровно тринадцать лет назад - я так же бежал из другой квартиры – из родной. Тогда, казалось, что роднее того дома и нет больше ничего на свете. Вот то были переживания! А это что, это так – семечки».     

И действительно, он сравнительно быстро успокоился, в принципе. И стал размышлять по этому поводу более философскими категориями: «Тогда, тринадцать лет назад – был канун крушения Советского Союза. Интересно, а сейчас канун, какого крушения? Или канун – чего?»  И он вспомнил о своём реанимированном компьютере, а главное – о возвращённом к жизни, файле «ДИТЯ».

 

6.

ИСТОРИЯ  ФАЙЛА  «ДИТЯ»

29.

      Виталий подошёл к своему дому, когда начинало смеркаться. Отомкнув входную дверь, и открыв её, он тут же наткнулся на мать, как будто она специально крутилась у порога, зная, что он вот-вот вернётся.

-         Тю! Ты, что ли? Господи Сусе! Уже вернулся? Что ж такое? Поругались, что ли?

-         Что ли, - подтвердил он, стараясь держать себя в руках, и не разругаться ещё и с нею.

А потому, он быстро снял туфли, надел чувяки, юркнул в свою комнату и даже закрыл дверь за собой. Здесь, он так же быстро переоделся, разобрал стол, зашторил окно, зажёг

свечу, включил компьютер, и припал к нему, открыв файл «ДИТЯ», и найдя в нём то место, где остановился он уже больше недели назад.

 

@ @ @

       «Мессир промолчал и широко зашагал, изящно переставляя свою трость и стуча каблуками туфель по асфальтово-булыжной мостовой, ведущей к Дону. Голицын пожал плечами, глянул на непривычно-голубое небо, и последовал за своим непредсказуемым гостем. А дорога под их ногами становилась всё непотребней и непотребней: рытвины, ухабы, ямы и грязь.

-         Какой ужас! – не выдержал Голицын, - что с дорогой, что здесь вообще происходит: дорога раздолбана, какие-то заросли, брошенная постройка с зияющими пустотой окнами, гниль! Я знал этот переулок, он не был таким. Что это за бардак?!

-         Это вы у меня спрашиваете? Интересная постановка вопроса. Это я должен у вас спросить, дорогой старожил, что за бардак?

-         Да, но зачем надо было идти именно этим! переулком?

-         Видимо, так решил боцман.

-         Какой ещё – боцман?!

-         Да, Пётр Григорьевич, кажется, вы были всё же правы, - сказал Мессир, остановив свой ход, - здесь тупик.

-         Как тупик? Здесь же был путь к причалу. Да вон же он! Вон, я его вижу – старый причал, синим домиком!  

-         А причал общий, общественный?

-         Был общественный. А может, его приватизировала вот эта контора, - он указал на явно новое здание, стоящее прямо перед ними, и окружённое забором с воротами на замке, - раньше её здесь не было. Я точно помню, хоть это и давно было.

Справа от них тоже было какое-то производство с охранником у ворот. Спутники замешкались.

-         Неужели Седой подвёл? – проговорил Мессир, глядя вдаль.

-         Это вы про кота? Ха! Да он ещё и не на такую гадость способен! На его же морде написано…

И тут, в узком месте забора, между прутьями, появилась морда кота, обычных размеров, но с теми же белыми пятнами у носа. Кот, просто, но, как показалось Голицыну, очень громко мяукнул.

-         Идёмте, - делово произнёс Мессир, - нам туда.

Голицын обернулся на охранника за воротами соседней конторы – тот не шелохнулся, и не обратил на них никакого внимания 

И они полезли через забор. А точнее, через перекрёсток двух или даже трёх заборов! Голицын был возмущён:

-         Это какой-то ужас! Гадский кот! Что он себе позволяет!

-         Ничего, ничего, - успокаивал его Мессир, - делайте как я, видите как всё легко и просто.

 

30.

-         Ха! Это у вас всё так просто. Вы бы могли вообще не мучиться,  - с укоризной заметил Голицын, - взлетели бы и перемахнули этот плёвый забор, чего вы стесняетесь?!

-         Дорогой мой друг, - с теплотой в голосе отозвался ТОТ на заманчивое предложение, уже стоя на земле, и сдувая с себя пылинки, - я не позволяю себе пугать людей, вот так – воочию. Я их жалею.

-         Каких людей? Здесь же никого нет, - спустившись на землю, с насмешкой сказал Голицын.

-         Простите, а вы – не люди? - с такой же насмешкой спросил ТОТ, в свою очередь.

-         Ну, насчёт меня, кстати, мы ещё поговорим.

-         Вы имеете в виду – ночной балкон? – расхохотался Мессир, - но я вас просто потерял из виду! Долго искал. А, найдя, подмигнул вам, на радостях! – ещё пуще расхохотался ОН, обрадовавшись своему простецкому объяснению.

       Под шаляпинский хохот Мессира, они вышли к причалу и тут, Голицын увидел шикарную белую яхту с мачтами, на фоне голубого вечернего неба, и сверкающего золотом Дона. От этого вида у Голицына захватило дух.

Мессир заметил это, и, сделав широкий жест, сказал: «Прошу»! Он указал рукой на длинный белоснежный трап, ведущий на яхту, уже готовую принять своих пассажиров.

Голицын огляделся. Ни на яхте, ни вокруг – никого не было видно. Он осторожно ступил на трап, потом пошёл смелее и даже слегка покачался на его середине, и перешёл с него на лестницу яхты. То же самое проделал Мессир, и сказал:

-         Ну, смелее ступайте на корабль, дружище. Вам надо принять душ, после всей этой беготни и лазания по заборам. Спуститесь в трюм, слева дверь в душ, там всё приготовлено.

-         Да, здесь вы правы – я бы, действительно, освежился.

И Голицын спустился в душ. Душ был уютен и так же бел, как и сама яхта. Всё было очень удобно и мило. Он разделся в отдельной комнате, настроил душ, и его тело приятно защипали многочисленные струйки тёплой воды. Достаточно омочив тело, он распечатал,

лежащий на полке пакет и достал оттуда голубую мягкую губку, а из другого пакета – розовое полукруглое мыло. Оно так легко намыливалось, давало такую обильную пену и

так! благоухало, что он заинтересовался, и стал рассматривать его. На нём, красивыми буквами было выдавлено слово “EJENY”»   

@ @ @

 

       Виталий отпрянул от компьютера. Закурил «Приму». Сделал несколько глубоких затяжек. Встал, потянулся к телефону, снял трубку, послушал – гудок был нормальный. «Работает» - сказал он вслух самому себе. Положил трубку, сел на место, и продолжил чтение.

 

@ @ @

       «Приняв душ, и одевшись, Голицын  поднялся на палубу, и почувствовал себя, как вновь на свет народившийся. Побагровевший диск солнца готовый уже уйти за горизонт, возвышавшегося на холме города, светил ему прямо в глаза.

-         С лёгким паром, маэстро, как у вас говорят, - раздался голос Мессира.

-         Спасибо, - откликнулся Голицын и обернулся.

Перед ним стоял мужчина, всё в тех же зеркальных очках, но одет он был в чёрный, с позолоченной отделкой, китель, под которым была кипельно белая сорочка с чёрным галстуком, кремовые брюки, из парашютного шёлка, ниспадавшие на белые парусиновые туфли. А на голове его возвышалась фуражка флотского офицера с «крабом» и белым верхом.

 

31.

Голицын испытал лёгкий шок. Сейчас они оба светились прозрачно-розовым светом и казались нереальны.

-         Пройдёмте на нос корабля – я представлю вам команду. Здесь большое солнце, а там есть тень. Да и уютней там у нас – по-семейному.

Они прошли вдоль правого борта к носу, и здесь Голицын увидел крупного старика в белоснежной сорочке, с короткими широкими рукавами и чёрных брюках, в сандалиях на босу ногу, без головного убора и с короткой причёской «под бокс». Он стоял под самой рулевой рубкой, как по команде «смирно».

-         Боцман Дуля, - указал на него Мессир, - прошу любить и жаловать. Он же – лоцман, он же – кок, он же - рулевой нашего корабля.

-         Штурвальный, - поправил его боцман, произнося вместо «ш» звук «щ» - «щтурвальный», и поклонился лёгким кивком головы.

Его оголённая часть рук и пальцы на них были сплошь в татуировках. А когда Голицын повнимательней глянул на его лицо, то, с изумлением, заметил, что на месте глаз у него,

из впадин глазниц, выдаются две натурально скрученные дули, где вместо подушечек больших пальцев – моргают собственно глаза. Под ними широкий утиный нос и такие же губы, практически закрывающие собой, маленький подбородок. Бровей над его глазами, толи не было, толи они были выжжены. И всё лицо было, как побито оспой и изрыто глубокими извилистыми морщинами. Ещё он, что есть силы, пытался втянуть в себя живот, но тот, всё же, был прилично выпуклым. На его левой руке полностью была видна наколка: «не забуду мать родную». А на правой: «за Родину – за Сталина». Причём, последний слог «на» переходил уже на кисть руки.  

-         И кот, - указал Мессир на возлежащего, и жмурящегося от лучей заходящего солнца, обычного, уже знакомого, кота.

-         И наш капитан, - неожиданно сказал боцман хриплым, но звучным голосом,  указывая глазами-дулями на Мессира.

-         По местам, - скомандовал капитан.

Кот моментально юркнул вдоль левого борта. Дуля же – стал за штурвал и подал команду через раздвинутые окошки рубки: «Отдать концы!»

Трап давно уж был убран. А кот лишь сбросил лапой кольцо каната с причальной тумбы – на борт, и тут заправил его, как положено. Машина беззвучно заработала, и яхта

потихоньку начала отчаливать. И в этой рабочей тишине, Голицын с улыбкой вспомнил наши перевозные катера,  с мотором и капотом от трактора ГТС, под окошком

штурвального: там стоял такой грохот машины, что услышать, склонившегося к самому уху собеседника, было невозможно, а сам катер трясло так, что в ушах щекотало. Вот, на

этот городской пляж, что сейчас был от них справа по борту, и вдавался в Дон своим длиннющим причалом – на этот пляж, в те времена, и перевозил их тот самый «трактор».   

-         А, собственно, мы – куда? – опомнился вдруг Голицын.

Ответил боцман, руливший яхту, - А вот сейчас мы обогнём Зелёный остров и подойдём к одному тихому неприметному местечку.

При упоминании Зелёного острова  у Голицына защемило в груди. Он подошёл поближе к борту и увидел ту самую, утопающую в зелени, косу острова, где когда-то,  пацаном, он со своими дворовыми ровесниками и своим дядькой Толей, и Лёнькой-«лысым», вот так же огибали эту косу, сидя всем гуртом в деревянной вёсельной лодке.

-         О чём-то вспомнили, - услышал он голос Мессира.

-         Да, - охотно отозвался Голицын, - именно вот здесь – напротив Порта, когда-то давно, мы с друзьями огибали Зелёный остров, чтобы из нового Дона перейти в старый Дон.

-         Это не просто Порт, - вмешался боцман, - это – Порт пяти морей!

-          Ну, да, - согласился Голицын, и продолжил, - Старшим среди нас был мой дядька Толя, который вообще был большим авторитетом в нашем дворе и умницей, как о

32.

нём отзывались, он уже тогда работал ведущим инженером  ГСКБ завода «Красный Аксай» и был строг и раздражителен, не по своим ещё молодым летам.

Так вот, он меня назначил вперёд смотрящим, а они  во множестве рук гребли вёслами и все сидели по ходу – спиной. А я прилёг в лодке и о чём-то задумался, глядя в бескрайнее небо. Но когда я приподнял голову и увидел прямо перед собой нос большого прогулочного катера, и заорал, что было мочи: «Аврал!», но было уже поздно. Не знаю – каким образом наша лодка осталась на плаву и не перевернулась, но меня команда лодки, во главе с моим дядькой, чуть не убила – так они орали на меня. А вот здесь… Боцман, убавьте, пожалуйста, ход, - выкрикнул он свою просьбу, чуть не залезая верхом уже на другой борт; и рулевой

исполнил его просьбу . – Вот здесь, когда мы с Витькой Сосовым, защищавшим меня от лая остальной команды, сошли с лодки и перешли в накаченную им камеру

от МАЗа ,.. здесь была комедия! перемешанная с драмой. Мы взобрались на эту чёрную огромную, по тем временам, камеру, Витька всучил мне какую-то деревяшку и такую же оставил себе,  этими деревяшками мы стали

грести и догребли вот до этого места – как раз напротив косы, став на глубине. Мало того: с нами на круге был огромный камень, перевязанный верёвкой. Этот камень, Витька привязал другим концом верёвки к камере и бросил его в воду, вместо якоря. Нас дёрнуло так, что мы едва усидели, уцепившись в камеру, уходящую одной стороной под воду. Но Витька, как дока в своём деле, быстро отвязал верёвку, и, держа её в руках, что надо было бы сделать с самого начала, стал попускать её, и мы выровнялись. Но это только начало. Я-то ловил на удочку. А он был без ничего. Вся его хитрая снасть находилась у него за пазухой - в рубашке, заправленной в чёрные сатиновые трусы. И теперь, он извлёк её оттуда. Это был ворох коротких капроновых поводков и такой же ворох крючков «троечка». Достав всё это и разложив у себя на коленях, он подморгнул мне правым глазом и сказал, кривя улыбку: «Сейчас вся рыба будет наша. А они пусть там дротуются» - имея в виду оставшихся в лодке. Вязал он эти крючки – часа два! Ну, шутка ли – триста крючков! Он весь измучился. Пот с него тёк градом. Солнце уже было в зените и палило нещадно. Я, за это время, на удочку, наловил целый кукан себеля, ласкиря и таранки. Наконец, он закончил свою изнурительную работу, облегчённо вздохнул и сказал, держа всю эту связку крючков над водой: «Ну, ловись рыбка большая и маленькая» - и отпустил свой  двухчасовой труд. Связка плюхнулась и ушла на дно. Счастливый Витька вытащил из-за пазухи измятую пачку «Донских» сигарет, за шесть копеек, и закурил, довольный собою. Я долго смотрел, то на него, то на то место на воде, куда он опустил свою снасть, недоумевая, но и боясь спросить, чтобы не прослыть незнайкой в рыбацком деле. Но потом, всё же не выдержал и спросил: «Ну, предположим, рыба там поймается, а как ты эту снасть вытаскивать будешь?»  «Кого, перемёт, что ли?» Я тогда ещё не знал такого слова и такой снасти, но уверенно подтвердил: «Да – перемёт». Повисла тревожная пауза. Витька медленно, одной головой, обвёл круг камеры и так же медленно сказал: «Я же его к борту не привязал». Я покатился со смеху! Я смеялся до икотки, верите?!

-         Артисты! Перемёт! – выпаливал боцман сквозь смех.

Он хохотал протяжным сиплым смехом, - ах-х, ха-ха, хи-хи1 Ах-х, ха-ха, хи-хи! – а потом он страшно закашлялся, утирая крупными пальцами рук, слёзы со своих дуль-глаз.

-         Боцман, где это ваше «тихое местечко?», - спросил его Мессир.

            Боцман стих. – А вот – сейчас причаливаем.

       Наступили сумерки. То самое время, когда можно спутать утро с вечером, и которое с такой любовью описал Шукшин в своём романе о Степане Разине, назвав это – прилётом

33.

на землю «синей птицы». Небо над головами яхтенной команды ещё светилось темно-синим цветом, но на востоке Дон уже погружался во мрак.  

      Яхта неслышно коснулась небольшого железного причала у левого берега Дона. Но команда тут же поняла, что место это не такое уж и тихое, как обещал боцман. С берега доносились ритмичные удары барабана и бас гитары, слышался гвалт людских голосов. Видимо это был причал какой-то базы отдыха. Там светили фонари на столбах, а в ближнем к причалу помещении, с большими окнами, ярко горел свет.

-         А вы шутник, боцман, - не шутя, произнёс капитан.

-         Так, сухопутная агентура давала сведения, - по-ребячески виновато ответил боцман.

«Агентура», уже сидела на краю причала, робкая как мышка, отсвечивая блымающими глазками.

-         Как говорил наш общий знакомый: «Доверяй, но проверяй». Стали забывать учение классика, - с тихим укором сказал капитан, в упор, глядя в блымающие и всё так же отсвечивающие глаза маленького котика, сидевшего на краю причала.

-         Нам всё равно не сюда! – протяжно, противно и вызывающе развязно проорал кот.

-         А куда же нам, любезный? – вежливо спросил капитан.

-         Пойдём – покажу! – и кот, сидевший до этого на задних лапах, встал на все четыре, готовый указывать путь, заблудшим в ночи.

А с берега, в это время, донеслось дружное: «Го-о-орько!»

-         Так, это свадьба, - весело успокаивающе воскликнул боцман.

-         Боцман, займитесь предписанным вам заданием. А мы пойдём ужинать, - восстановил деловую атмосферу капитан.

-         Слушаю, кэп.

А Голицын, опьяневший от воздуха Дона вольного, и так давно не дышавший этим воздухом, стоял теперь на этой белой шикарной яхте с мачтами, и с мечтами в голове своей, и ничего не понимал. Да и не хотел понимать, что происходит вокруг него в реальности или не в реальности, а чисто виртуально – а, всё равно! Всё к чёрту!

-         Пойдёмте, маэстро. Нам пора ужином заняться.

-         Займёмся, - по-дурацки благостно улыбаясь, вторил Мессиру Голицын, - а куда пойдём?

-         А вот, котик нам дорогу укажет, он у нас Иваном Сусаниным работает. За что получит хороший гонорар, в своё время.

И Мессир с Голицыным ступили на ржавый причал.

      -    Веди, Сусанин, - обратился Мессир к коту

И кот молча пошёл впереди.

Территория, к которой они пристали, действительно была чьей-то базой отдыха. База эта была небольшая, скромная, с маленькими домиками. Сравнительно большим было помещение, где сейчас шумела свадьба. Видимо, это была столовая. Идущие за котом беспрепятственно прошли мимо свадебной столовой, с курящими возле неё мужиками; мимо маленьких домиков, стоящих по сторонам дорожки; вышли через распахнутые ворота, за которыми, кот повернул налево.

        Густая темень заполнила собой весь этот утопающий в зелени задонский край. Южный летний вечер начинал править свой бал. Всё вокруг стало чёрным и трудно различимым. Но что было различимым в этой тьме, так это запахи шашлычного дыма, уксуса и самого шашлыка. Эти запахи витали здесь повсюду, то, отдаляясь, то, приближаясь вновь. И только лишь где светил столбовой фонарь или парадный вход с окошками, какого-нибудь ресторанчика или кафе, можно было разглядеть кусок асфальтовой  дороги, участок дорожки или тёмную зелень листьев на деревьях и кустах.

По одной из таких вот дорожек, на которую редкими фрагментами падали тусклые лучики света, шагали, в след невидимому чёрному коту – капитан и пассажир его яхты.

34.

-         А где же боцман, почему он не с нами? – поинтересовался пассажир.

-         Боцман живёт по своему служебному предписанию, - по канцелярски  холодно ответил капитан.

-         А какое у него предписание? – не отставал пассажир.

-         Ну,.. сейчас, например, он пополняет запасы провианта.

-         А где он здесь пополнит запасы провианта? - забеспокоился о боцмане пассажир.

-         Ну, не именно – здесь. Он – знает места. В его распоряжении яхта – мотнётся, и скоро обернётся. Вам не надо об этом беспокоиться.

-         А куда мы идём?

-         Ужинать.

-         Это я знаю, а куда именно?

-         А вон – ваш Сусанин ведёт. Эй, Сусанин, - окликнул ОН кота, но тот никак не отозвался, - Седой, ты не на край света собрался?

-         Уже пришли, - недовольно мурлыкнул кот. Видимо, по его служебному предписанию, ему не улыбалось счастье покейфовать по-человечески – за столом ресторана.

Так и есть. Капитан приказал ему сидеть здесь – у невысокой ограды, и никуда не рыпаться.

     Они вошли в небольшой ресторанчик, встреченные у входа предупредительным, но уже немолодым швейцаром. В ресторане играла музыка, звучала песня. Вошедшие - прошли в зал и остановились на его середине. Капитан окинул зал сквозь зеркальные стёкла своих золотых очков. 

-         А почему нет метрдотеля? Экономят на моём комфорте? – придирчиво капризничая, спросил ОН не известно у кого.

-         Куда вы меня привели, капитан? – заволновался  Голицын, - здесь, наверно, такие

-         цены!..

-         Какие цены – у них даже нет метрдотеля!

На этих словах Мессира, песня кончилась, стало тихо и слово «метрдотеля» гухнуло,  как эхо в горах. Перед ними вырос юноша с белой салфеткой через левую руку, услужливо согнутую в локте.

-         Я вас слушаю, - вежливо произнёс юноша.

-         Вы кто? – спросил Мессир так, будто, тот вошёл в его дом непрошеным гостем.

-         Я официант, - пояснил тот.

-         А почему гостей не встречают?

-         Вот – встречаю. Вы желаете поужинать?

-         Угадали.

-         Прошу. Вот, за этим столиком вам будет удобно.

-         Да, - сказал Мессир, - за этим столиком нам действительно будет удобно. Спасибо.

Они подошли к указанному столику, который был несколько в отдалении от эстрадной площадки и, как бы, даже в тени. Мессир, изящным и верным движением руки, повесил свою трость на фигурную спинку стула, и спутники сели за столик – друг против друга.  Официант предложил им ознакомиться с меню и удалился.

-         Выбирайте блюда, - ударив на последний слог, сказал, улыбнувшись, Мессир и подал меню Голицыну, в раскрытом виде.

Тот взялся за меню и вдруг почувствовал, что глянцевая бумага нагрелась теплом в одно мгновение, чёрные буквы, при этом,  загорелись рубиновым цветом, а белая бумага стала глянцево-чёрной.  Мессир убрал улыбку со своего лица, и убрал свою руку с меню. Бумага остыла, но осталась такой, какой её сделал ОН. Причём, буквы продолжали играть живым рубиновым огнём

Голицын некоторое время смотрел в меню, а потом, отбросив его на середину стола, нервно сказал:

35.

-         Да ну, что вы! Я в этом уже ничего не смыслю. И этих цен не понимаю.

Мессир взял меню и молча начал с ним знакомиться. А Голицын оглядывал зал ресторана. В первую очередь он присмотрелся к тем, которые бросились ему в глаза сразу, как только он вошёл сюда. Это была та самая «братва», которую он больше знал по фильмам и телесериалам, которые он тоже почти не смотрел, так – вскользь. Их сидело за столом – шесть человек и все в чёрном. «Это, наверно, их блескучий чёрный джип стоит у ресторана» - подумал он. Потом он перевёл взгляд туда, где сидели за столиком – пять человек и среди них та, которая тоже бросилась ему в глаза, но чуть позже. Состав этой компании показался ему несколько странным: сидели две явно супружеские пары, а среди

них – она – белокурая, с волнистой причёской до плеч; тонка, но не тонкой кости, спортивного вида и лет тридцати пяти или тридцати семи. Она была вроде «затейника» в

этой компании. Она всё время что-то говорила, улыбалась, и даже смеялась, пытаясь, этим, больше оправдать своё присутствие здесь, чем развлечь этих жлабов, с которыми

приехала сюда, на одном из стоявших перед оградой ресторана, и ничем не бросающихся уже в глаза, автомобилей.

Она смеялась, но как-то виновато смотрела по сторонам, как бы извиняясь за себя  и за них. Но когда она, на мгновенье, становилась серьёзной и сосредоточенной, по её лицу пробегала тень жуткого нервного напряжения. А жлобы жрали свои блюда и снисходительно лыбились, посматривая на неё со своего высока. «Зачем она с ними? Что они ей – что она им? Она одинокая» - решил Голицын. «Ну, и что, мало ли сейчас одиноких. Нет, тут что-то ещё. Чем она меня привлекла»?

В это время к их столику подходил официант, и Мессир делал ему какой-то заказ, и тот  что-то приносил на их столик и расставлял.

-         Маэстро, - прервал его раздумья Мессир, - кушать подано.

-         Вы знаете, что я бывший актёр? – с какой-то обидчивой укоризной спросил вдруг Голицын.

-         Актёр не бывает «бывшим», если он, конечно, на самом деле – актёр. А вы, я знаю, были успешным актёром. И я нисколько не хотел вас обидеть, что с вами?

-         Ничего, - он безразлично глянул на поданные блюда, - вон, сидят «братки», что морды, что шеи, как на подбор, как с киноэкрана сегодняшнего сошли. Тоже во всём чёрном ходят – под вас работают, что ли?

-         Так, это ж мои! люди, - спокойно сказал Мессир.

-         Как это? – с некоторым испугом удивился Голицын.

-         Так чёрные дела – это всё мои дела. Что ж я вам буду Америку открывать. На шарике идёт игра – глобальная игра. А в ней – большие и маленькие игры. И каждый выбирает себе свою роль. И вы, как актёр, должны это очень хорошо

понимать. Как там у вас – по системе Станиславского: задача, сверхзадача, действие, сквозное действие. Так и в этой жизни – действуй, тогда будет успех. Это,  заметьте, понимают все, но не все умеют. Или не хотят. Как и у вас на сцене – мало понять теорию – что делать? Как действовать? Надо оседлать это действие практически – всем своим существом, всем своим нервом и энергетикой, а если – нет, то, что будет с артистом и его ролью? Что – я вас спрашиваю?!

      -      Провал, - ответил, оболдевший от знаний актёрского ремесла Мессира, Голицын.

-         Правильно. И каждый получает в этой жизни то, что он хочет. Чего желает. Не на

словах, не теоретически, а на деле.  Вот, ваш хваленый дядька, который – умница – Толик. Где он?

-         Умер.

-         А что ж так рано-то?

-         Вы Анатолия не трогайте.

 

 

36.

-         Конечно. Он же тянулся, учился – школу с отличием закончил, техникум, вечерний институт, стал ведущим инженером, не доедал, не досыпал. Не пил, не гулял. И чем кончил?

-         Ну, так, началась «Перестройка», потом всё на заводе поменялось.

-         Правильно. Поменялись условия игры.

-         Они стали грязными – эти условия.

-         А были чище? Перестаньте. Они были привычны. А эти – новые условия - не привычны. Его ведь звали назад и не один раз. Но он не пошёл, не захотел принимать новые условия – пошёл по улицам собирать бутылки и спился, связавшись с подзаборными пьяницами и бомжами, которые, в конце концов,

его избили, а для его здоровья этого было достаточно. Но это его выбор. Он к этому и шёл. И вы это сами прекрасно знаете, и видели его успокоившееся лицо, лежащее в гробе. И вы это понимали. Только, не хотите признаться самому себе. А

ваш деда Гриша – папа этого Толика – гонялся за батькой Махно. Ну, и что он догнал? Кроме того, что его молоденькую жену, а вашу бабушку, чуть не

растерзали.  Ну, назначили его начальником Бюро пропусков завода – первый человек! – по разрешению на вывоз и на вынос. Ну, и что он вынес? По его доброте

душевной - вынесли и вывезли пол завода, а его родная дочка в литейном цехе надрывалась до посинения живота. Её он, по блату, пристроить не мог?

-         Да, не мог, совесть не позволяла! – не выдержал Голицын.

-          Перестаньте. Мы же с вами всё выяснили. Какая там – совесть. Выбор. И игра роли, которую выбрал. А отсюда, конечно, как там у вас – «сшибка характеров», «конфликт мировоззрений», - иронично резюмировал ОН. 

Голицыну, опешившему от натиска, а теперь, и от осознания осведомлённости своего собеседника, захотелось отвести глаза в сторону. Он отвёл, и тут же наткнулся взглядом на встречный взгляд своей блондинки. И он улыбнулся ей. И она ещё энергичней заёрзала на своём стуле. И ему ничего не оставалось, как опустить глаза в свою тарелку, и начать

есть, накалывая на вилку кусочки мяса и жареную картошку, в незнакомой ему ароматной приправе.

-         Это ж надо, проработать всю жизнь начальником Бюро пропусков завода – не вынести оттуда ни одного гвоздя и не продать, чтобы обеспечить хорошую жизнь своим детям, - продолжал кручиниться Мессир, - со-овесть. 

      Голицын «поклёвывал» из своей тарелки, и поглядывал в сторону своей блондинки. Та вскакивала со своего стула, пыталась пригласить на танец, воображавшего чего-то из себя,

высокого брюнета, из их компании; пыталась вытащить за руки другого «кавалера», замученного какими-то проблемами, тоскливо стоявшими в его глазах, и вспотевшем подбородке. Их подталкивали их жёны, но всё было тщетно. Блондинка вернулась на своё место, пытаясь завуалировать нервное напряжение от сделанного холостого хода, своим звонким, как колокольчик, смехом, и громкими восклицаниями, вроде: «Ну, что ж вы, блин!» После чего – она отпила вина из своего бокала, сбросив  туфли под стол, и  подняв на носочки свои готовые к танцу ноги, одетые в тонкий капрон, под цвет её волос.    Голицын заметил, что у неё был ход балерины или танцовщицы. «Как там у них, «по пятой» или «по шестой» позиции»? Он, для себя, называл это проще: «Идёт «корольком»» Это он извлёк из поучений одного старика, соседа по больничной койке, когда, давно – ещё юношей, лежал в больнице с воспалением лёгких. Дело было среди лета, они выходили в больничный садик, садились лицом к проходящей мимо улице и наблюдали прохожих, особенно дамского пола. Тут-то старик и поведал ему – о различиях женских походок и всего прочего с этим связанного. Вот и сейчас, он вонзил свой взгляд в напряжённые ноги блондинки, поднятые на носочки, упёршиеся   в пол, и его волновал подъём этих ног. Почему? Не объяснить. Этот подъём её ног, даже возбуждал его. У Голицына  вздулись ноздри, келейная бледность исчезла, и лицо осветилось

37.

привлекательным неярким пламенем, от чего стало по-мужски красивым и гармонировало с его пепельно-русыми, по-казачьи закрученными вверх, усами, коротко стриженой бородой и волнистой прядью чуба, нависшего над серо-зелёными глазами его. Он не знал,

что ему делать с нахлынувшим на него чувством, и стал энергично есть, со всех предназначенных ему блюд, запивая всё это минеральной водой.

-         Вот вы уже, сколько не пьёте? – поинтересовался вдруг Мессир.

-         Тринадцать лет, - отпарировал тот, продолжая усиленно есть.

-         Не считая месячного перерыва, - заметил собеседник.

-         Какого перерыва, - пробросил Голицын.

-         Того самого. В девяносто пятом «годе», в городе Сочи, когда позволили себе разговеться - на Пасху, 23 апреля.

-         Я справлял своё сорокапятилетние. - А сам подумал: «Не в Сочи это было, а в Лазоревской» - но не стал поправлять Мессира.

-         Нет, справляли вы в мае, уже в Ростове. Гудели две недели, на весь «Дунькин клуб».

-         Ну и что?

-         Ничего. Просто меня интересует – зачем вы вообще-то бросили пить? Посты стали соблюдать. ЕМУ молиться. Вы что, не понимаете, что этим самым сделали свой выбор? Вот сейчас – вы выпили бы, как нормальный мужик, как Пётр Григорьевич Голицын. Пригласили бы на танец вот эту, так приглянувшуюся вам, блондинку. Потом, упали бы перед ней на колени, с признаниями в безумной любви, и целовали бы её вкусные руки и, так возбудившие вас, её пружинистые милые ноги, с этим эротично-соблазнительным подъёмом! Стали бы сразу  – самим собой. Был бы красивый роман. Вы бы удовлетворили свои желания, излив всю энергию своей любви в живую, ждущую от вас этого порыва, женщину. И она бы была счастлива этим. Хоть на какое-то время, а была бы – счастлива.

У Голицына закружилась голова. Всё поплыло перед глазами. Он налил в бокал холодного «Боржоми» и выпил почти залпом.

       В это время, в зал зашёл котик и запрыгнул блондинке на колени. Та изумилась:

-         Ой. Ну, хоть кот и то хорошо, - засмеялась она, краснея лицом.

А скрипач, в это время, протяжно заиграл красивое, душещипательное вступление к танго. Кот спрыгнул с колен блондинки, вырос в человеческий рост, взял её за руки, поднял со

стула, подхватил правой лапой под талию и повёл в танце. Чёрный пушистый, с серебряным отливом кот и босая спортивного вида женщина, в чёрном коротком шифоновом платье, с вырезом на спине и оранжево-золотыми блестящими волосами по плечам – гармонично двигались в страстном  волнующем танце. Она, сначала, посмеивалась, глядя по сторонам. Потом, перестала отвлекаться на эти «стороны», и вся отдалась танцу.

 Музыканты играли отменно, «без дураков», не прерываясь, а плавно переходя из мелодии в мелодию. И всю эту музыку снова раскрасил звонкий колокольчик её весёлого,  совсем уж беззаботного смеха, сквозь который она выпалила, обращаясь к своей компании: «Мама дорогая, я же вся промокла! Как же я буду выжимать своё шикарное нижнее бельё?!»

       Надо сказать, что посмотреть на эту странную и даже экзотическую танцующую пару, собралось всё население ресторана. Перед проёмом двери, ведущей «за кулисы» зала, стояли, разинув рты,: работники кухни: официанты, ресторанная певица, прибежавшая охрана, немолодой швейцар и представители ресторанной администрации.

      И вот, на глазах у всей этой почтительнейшей публики, после крикливых слов блондинки о «выжимании её шикарного нижнего белья», кот, не мешкая ни секунды,  рок-н-ролльным движением раскрутив от себя, и тут же прикрутив обратно к себе, свою партнершу, и снова раскрутив от себя – изящным движением фокусника извлёк из под

38.

платья ленточку её золотисто-белого лифчика. И сделал «ап» на публику. Все ахнули. Но это было ещё не всё. Другим рок-н-ролльным движением, он стал кувыркаться между расставленных ног танцовщицы, перебрасывая партнёршу, в полный её рост, над своей

головой, до тех пор, пока не поднялся, не выбиваясь из музыки, на задние лапы, но уже с её золотисто-белыми трусиками и узкой полоской пояска, с подпрыгивающими пажами, в поднятой вверх правой передней лапе! Но, на удивление ошарашенной публики, танец их не прекращался. Они продолжали выплясывать свой бешеный рок-н-ролл, но уже «на пионерском» друг от друга расстоянии. И вот, когда ударник стал выбивать на барабанах, тарелках и «чарльстоне» своё соло – кот пал на колени своих задних лап, передние же, с

бельём блондинки, поднял над собой и, в экстазе, заорав с потягом: «Мя-я-яу!» - он стал отжимать это бельё, с которого струями, прямо на его морду, полилась неведомая жидкость. Кот купал в ней свою физиономию, ловил ртом, подставлял ей своё пузо… Потом, он ползал за танцующей женщиной на коленях, лизал её юркие ножки и, в том

числе, так возбудивший Голицына – эротический подъём её ног, где уже лежали собравшиеся волны её чулок, оставленных пажами. В общем – был в экстазе.

В этом экстазе, он напялил нижнее бельё женщины на свои кошачьи телеса, музыканты заиграли «Цыганочку, с выходом» и кот, потрясая своей шкурой, в районе груди, и крутя оконечностями поднятых к верху передних лап, а задними отбивая чечётку, снова соединившись в танце со своей восхитительной партнёршей, повёл её по кругу.  

Она же, во всё это время, заливисто смеялась, лицо её сделалось пунцовым, а в глазах её играли огоньки.

Вся же, окружающая их публика, просто онемела, выпучив глаза. А у «братков», охренело-застывших за своим столом, пообвисли уши и поотвисли челюсти.

Но вдруг, лицо женщины побледнело, покрылось испариной, она стала слабо похохатывать, и снова смотреть по сторонам, но уже другими сумасшедше-пьяными, просящими о чём-то не понятном, глазами. Брови её стали сдвигаться к переносице и

вздрагивать. Плечи стали вторить бровям. Всё её тело задрожало. Из её губ вырвался крик, похожий на стон и она вдруг зашлась истерическим смехом, упав на кошачьи лапы. Голицын, пулей рванулся к ней, подхватил на руки, усадил на стул, ощутив на себе её

горячее дыхание и холодные капельки пота, с её лба - на своих губах, после лёгкого прикосновения-поцелуя.  

Кот исчез. Все всполошились. Её окружили друзья-приятели, с которыми она сюда пришла, окликая её: «Саша, Сашенька, Александра, что с тобой?!»

       Мессир быстро расплатился с официантом. Подошёл, к одиноко торчащему посреди зала, Голицыну, и сказал ему: «Пойдёмте отсюда, я вам всё объясню». И тот, с болью и надеждой в глазах, последовал за Мессиром.

       Они вышли из ресторана и той же дорогой, которой шли сюда – пошли обратно. К удивлению Голицына, у которого на душе скребли кошки, Мессир был спокоен и шёл, не

спеша, грациозно выбрасывая перед собой свою трость.  Голицын напряжённо ждал, когда тот заговорит, и что ОН ему объяснит? И ТОТ, так же не спеша, как шёл, так же и заговорил:

-         Понимаете, мой дорогой, женщина – вообще: большая загадка. А эта женщина – загадка вдвойне. В человеке, в принципе, много всего и всякого намешано. И здесь, мы вновь сталкиваемся с той самой проблемой, о которой я давеча начал с вами рассуждать.

-         Что это вы «развозите по тарелке», как доктор философских наук в среде кружка юных натуралистов?!

-         Не хотите слушать, не надо, - безразлично произнёс Мессир, и замолчал.

-         Я хочу услышать ваши объяснения по поводу этой женщины и больше ничего!

Наступило долгое молчание и тишина, которую заполнило шуршание листьев на высоченных старых тополях.

39.

-         Могу вам сказать одно: у этих людей, в компании которых она была в ресторане, водятся деньги. И с этим у них всё в порядке. Но ведь этим-то – «всё в порядке» - им хочется блеснуть на людях. А блеснуть-то можно только, как у вас говорят, в

«крутых» местах. А где же в этих местах взять людей, перед которыми можно блеснуть? В этих «крутых» местах – людей не бывает. Вот они и нашли среди своих близких знакомых – человека, у которого с этим «всё в порядке» - не всё в порядке. И они приглашают вашу блондинку, за свой счёт, на своё представление, как театры приглашают публику к себе в зал. И она это понимает. И ей неудобно за них, и за себя, в этом дурацком положении. Хотя, в данном случае, достойно быть

наоборот. Но на вашей географии – такого! не наблюдается. Больше я вам ничего, пока, не скажу.

-         Я должен её видеть! Сейчас! Немедленно! – Голицын стал, как вкопанный.

-         Она уже благополучно уехала.

-         Так сделайте же что-нибудь! Вы же всё можете.

-         Я не всё могу. Не преувеличивайте. И, потом, у меня существует своя этика, - встрепенулся, наконец, ОН, - и прошу не подталкивать меня к нарушению этой этики. Вот, вы же - не желаете поведать мне историю своего файла «ДИТЯ»! Боитесь. Как будто я следователь Генеральной прокуратуры.

-         Да что вам дался этот файл? Да! Я хотел, чтобы «оно рвануло»!

-         Но оно не рвануло.

-         Не рвануло. К сожалению. Знаете, капитан, если бы вы, вот сейчас, в наше время, понескольку часов в день, унизительно томясь, как огурец в банке натыканной до предела другими огурцами, считаясь на номера, по решению государства «об обмене паспортов», промурыжились в этом Паспортном столе!..

-         Там была вывеска «Паспортно-визовая служба».

-         Да, вывески менять мы научились. Только c содержанием беда. Как в том анекдоте: «Бабка прочитала на заборе – «одно», а когда заглянула за забор – там, всего лишь на всего - дрова.

Мессир, никак не отреагировал на эту шутку, а только спросил, - И это вдохновило вас написать рассказ?

-     О! Это же происходит не только при всеобщем обмене паспортов. Это, практически,    каждый день. И при чём – во всех казённых присутственных местах! Как нарочно! Все  эти места масенькие, убогие тесные, душные. Как будто

это не в городе всё  происходит, а в заброшенной умирающей деревушке. Наверно -

специально, чтобы с нетерпеливых граждан побольше и поскорше сорвать. Ха, я даже заплатить государству из своего кармана не мог по-человечески!

-         За что заплатить? - поинтересовался Мессир.

-         За то, что поверил этому государству. Его призыву – переучиваться.

-         Это интересно, - с оживлённым энтузиазмом, вставил словечко Мессир.

-         Интересно, - подтвердил Голицын. – Даже, очень интересно! Я же вынужден был оставить свой Любительский – Народный театр, которым руководил двадцать лет. Ну, потому, что всё кончилось. Дожали обстоятельства нашего общественного устройства. Да. И пошёл я в свежеиспечённую казённую организацию под названием: Центр занятости. Стал на учёт. Получил следующую порцию унижения – ходить туда раз  в неделю, отмечаться. Открыли они месячные Курсы предпринимателей – пошёл честно отучился, кое-что понял о рыночных отношениях. Да. Потом, пошёл на Компьютерные курсы – закончил. Сочинил свой Бизнес план. Их специалисты его утвердили. Собрал ещё кучу бумаг. Дали мне, так называемую, ссуду. То есть те деньги, которые я должен был бы получить за следующие шесть месяцев, как пособие. Только теперь, я получил их сразу, для развития своего дела.

40.

-         И какую же вы сумму получили, если не секрет, -  всё больше заинтересовываясь рассказом, полюбопытствовал Мессир.

-         Вы будете смеяться, капитан. 1 200 рублей.

-         Это значит, вы жили на 200 рублей в месяц до получения ссуды, - уточнил тот.

-         Так точно. Пошел, зарегистрировался, как предприниматель без образования юридического лица. Потратил на организацию по воплощению своей идеи в жизнь, ещё и взятые у матери деньги. Но на воплощение требовалось ещё какое-то время, естественно. А тут подошло время платить налоги в Налоговую инспекцию. А какие могут быть налоги, когда ещё ничего не сдвинулось с места, одни затраты.

Но госпожа инспектор спокойно мне объяснила: «Платите предполагаемый налог». И называет сумму, которую я – ну, просто не могу себе позволить платить в данных обстоятельствах. Я тут же аннулировал своё предпринимательство, и на этом моя новая карьера кончилась.

-         И вас заставили вернуть эти 1 200 рублей обратно – государству, как я понял, - опередил события Мессир.

-         Да. И, слава Богу!

-          За что же это ЕМУ слава? – с обидчивым раздражением спросил Мессир.

-         О! Если бы вы посмотрели бумаги, которые надо заполнять в Налоговой инспекции – вы бы меня поняли. В них сам чёрт голову сломит!

-         Неужели??

-         Ха, он ещё спрашивает. Короче, когда я пошёл платить в то единственное место, где можно было это сделать, а это место было таким же убогим и масеньким, как я вам описывал выше. И в этом месте было набито народу, как селёдки в бочке. И я весь был «в мыле» от этой духоты, и  мне стало вдвойне обидно! Я должен отдать деньги, но за это я ещё должен промучиться часа два,  убивая своё время.

-         Да, это верх унижения, - сочувственно согласился Мессир. – Теперь, «я фас понимайт», - закончил он, почему-то с немецким акцентом.

-         Да, моя история – это так – цветики.

-         Значит, ваш террорист должен был взорвать это убогое помещение вместе с посетителями и персоналом?

-         Нет, что вы! Он должен был всё делать наоборот – выгнать всех оттуда и подальше! Освободить их от этого рабства!

-         Так, почему же вы не захотели это взорвать хотя бы в вашем рассказе, и стёрли его со своего файла «ДИТЯ»? – не успокаивался Мессир.

-         Передумал. «Потух огонь на алтаре». Мне ведь больше за граждан было обидно. А гражданам, как видно, на это наплевать. Им наплевать, что на них плюют. А мне, в таком случае, ничего не остаётся делать, как наплевать на них. Хотя, им, конечно, и на это наплевать. Вот так и живём.

-         Не хорошо живёте, - резюмировал, по своей привычке, Мессир. – Только, зачем вам все эти мелочи, не понимаю, - сказал он скорее себе, чем своему собеседнику.

Разговаривая так, они дошли до Базы отдыха, к которой они причаливали свою яхту. База гудела – свадьба была в разгаре. Весь свадебный люд высыпал из столовой на волю, где уже играл баян, и все хором, вразнобой пели: «По Дону гуляет казак молодой».

-    А где наш кот? - опомнился Мессир, - и стал звать по кустам, - кс-кс-кс, кс-сс.   

.          Седой!

     -     Вы мне о вашем коте и не напоминайте! Я ему морду набью! Хамло! Мурло                

            паршивое!

Мессир захохотал. И с этим его смехом они вошли в ворота базы, и направились прямо к причалу. Но на пути-то у них была разгулявшаяся свадьба. Делать было нечего – они пошли сквозь неё. И тут Голицын услышал знакомый голос. Он ещё не понял, конкретно,

 

41.

чей это голос, но его он неприятно насторожил. А голос этот, который был женским  голосом, орал открытым пьяным звуком:

-  А-а-а, доктор! Так, вы морской доктор?! Здрась-сьте! Вот и свиделись! Правду говорят, что мир тесен! А ваш котик уже у нас!

Конечно же, это была та самая кума, с Театральной площади, которая так жаждала сфотографироваться с котом, у фонтана. Она была худосочной, но жилистой женщиной, с непропорционально торчащей, для её комплекции, грудью. Это была настоящая дочь степи – смуглянка, обласканная ветром и солнцем.

-         Здравствуйте, здравствуйте, - стараясь не останавливаться, ответил на её приветствия, Мессир. - Так, где, вы говорите, наш котик?

-         Ой, он такой молодец – нарядился в женщину и припожаловал к нам на свадьбу, представляете!

-         Представляем, - ответил Мессир, - так, где же он?

-         А его, мой Николай угощает. Там – в столовой. Ха, да вот же они!

И спутники увидели милую картину: их чёрный кот, во весь свой человеческий рост, одетый в белые трусики и бюстгальтер, блондинки из ресторана, шёл в обнимку с Николаем, мужем  кумы. Они шли, раскачиваясь, и, тоже орали песню - про молодого казака, гуляющего по Дону.

Кума бросилась к ним, заорав во всё горло:

-         Котик, дорогой ты мой, и с какой же барышни ты такую одёжу снял?!

-          Ну, вот ещё – «сня-а-ал»! Ничего я не снимал. И ни с какой, ни с барышни, - обидчиво завопил он.

-         А с кого же, с кавалера, что ли?! – сострила кума, отрывисто хохоча.

Свадебный люд свёл на нет свою песню, и переключил своё подгулявшее внимание на шумящую куму и кота, который пытался собрать свои сбившиеся мысли.

-         Это бельё мне подарила одна принцесса.

Свадьба отреагировала смехом.

-         Нет, господа, вы не правильно меня поняли, - перекрывая их смех, правил свою мысль кот, - тогда, она ещё не была принцессой. Она стала принцессой, как раз

таки, тогда, когда сняла с себя это бельё и после того, как я надел это её нижнее бельё на себя, - насилу выправил он свою загибающуюся мысль.

Свадьба захохотала с новой силой.

-         Зря смеётесь, глупые вы люди! Я же не простой кот-то! Я же – волшебный кот! Вы же сами видели: я из маленького котика – превращаюсь вот, в «такова», - выставил он вперёд свой живот, - и при всём при том, я ещё и учёный кот. Вы Пушкина-то,

читали?! – заорал вдруг он, оглядывая толпу, - «ва тэта места» у него, - он поднёс лапу к голове, и начал декламировать:

                                                                        «У лукоморья дуб зелёный;

                                                                       Златая цепь на дубе том:

                                                                        И днём и ночью кот учёный

                                                                        Всё ходит по цепи кругом…»

-         Ты нам своим Пушкиным мозги не забивай, ты нам про принцессу давай, - прервал его декламацию, заинтересовавшийся принцессой, Николай.

-         Далась тебе эта принцесса, - зашипела кума, зыркнув на своего мужа.

-         Помолчи, женщина, - пригасил её Николай, не отводя прищуренных глаз от котовой морды.

-         Да, как это – она стала принцессой, - заверещал девичий голос из толпы, - что это значит, «принцессой»?

-         Га а! – воскликнул кот, - тут-то собака и зарыта. «Принцесса» - это титул высокопарно пояснил кот, - а к этому титулу, она, тут же, получила в подарок

 

42.

автомобиль Джип – «широкий», чёрного цвета; чек - на сто миллионов долларов и букет роз, из пятидесяти и одной розы, - уточнил кот.

-         Врёшь! – раздался из толпы звонкий голос молодой женщины.

-         Конечно, брешить, - сказал баянист, сдвинув меха баяна, с помощью, загудевших басовых кнопок.

-         Да постой ты, не гуди, - гукнула на него уже немолодая полной комплекции дама.

-         Ха, какая же мне выгода вам врать? Я и живу-то, в сущности, ради вас. И чудеса свои делаю только ради человечества! А точнее – ради милых дам-с! Я даже не всё ещё рассказал про неё, - опомнился кот

-         А что же ещё-то, Господи?! - поразилась дама полной комплекции.

-         А ещё, - повесил кот паузу над застывшей толпой, - принцесса поехала на своём джипе на местный аэродром, где ждёт её личный, теперь уже, серебристый лайнер, на котором она улетит на свою виллу, а точнее, в свой замок, на берегу Адриатического моря. Вот.

Воцарилась такая тишина, что был слышен тихий плеск ленивого донского прилива. И в этой тишине, усиленно стараясь её не нарушить, прохрипел подрагивающий голос Николая: «Сымай трусы». «Ты чо, Коля?» - тихо изумилась кума. «Сымай, говорю. С бюстгальтером я помогу» - и он полез руками расстёгивать её «сбрую». «Да он у меня не там расстёгивается, уйди!» - шумнула кума.

И тут, началось невообразимое! Подавляющее большинство слабого пола свадебного собрания, натихую, уже шуршало своими нарядными юбками, кофточками и платьями. И, теперь, первые из тех, кто уже готов был к подвигу самопожертвования, молча, сопя, а кто и с придыханием, бросились в сторону кота, держа в руках своё нижнее бельё, на изготовке, как в древности охотники держали свои сети, охотясь за живым тигром, для кровавых зрелищ фараонов. Бедный кот не успел, и мяукнуть, как в зловещей тишине южной ночи, на него стали набрасывать, напяливать, и натягивать эти «сети». Сопротивление было бесполезно. Но зловещая тишина «разведки боем»

скоро рухнула. Поскольку «доступ к телу» кота был катастрофически мал, для такой уймы желающих стать принцессами – началась давка, за ней – потасовка, и, наконец, драка с воплями, криками, руганью и нецензурной бранью. 

За кругом эпицентра «взрыва», ярко выделялась лишь одна пара – кума со своим мужем Николаем, который был вне себя от её дикого непослушания:

-         Что же ты, как дура та, упёрлась?! Подумаешь, делов-то всего – только снять да одеть, на авось. А авось-то тот – вон, какими «мильёнами» может обернуться!

-         Ну и сымай своё! Дурак, - отбивалась кума.

-         А ну, сыма-а-ай! – и он, упав на колени, сзади её ног, полез ей под юбку.

Та схватилась руками за свои бёдра и, как резаная, закричала не своим голосом:

-         Караул! Насилуют! 

-         Кому ты нужна, чумичка! Отпусти трусы, говорю, - рычал он, вцепившись в резинку на её бёдрах, под платьем,  мёртвой хваткой, - глянь, что народ делает! Что ж он – дурней тебя, дуры!

Голицын, стоя рядом с Мессиром, в тени могучего тополя, загораживающего собой свет столбового фонаря, давно хотел нарушить коту его пламенную речь о принцессе, и надрать ему уши так, чтобы ему больше неповадно было вести похабные речи о том! Он весь сгорал от этого желания! Но, почему-то, сделать ничего не мог.

      И не известно, чем бы всё это кончилось, если бы не Мессир. Он выступил впёрёд, и зычным протяжным командирским голосом сказал:

       Станичники-и!! – и поднял правую руку, с перстнем, на безымянном пальце.

И вся свадьба, разом смолкла и посмотрела на него. А он продолжил, громогласным голосом, сняв с глаз своих зеркальные очки:

-         У вас же столовая горит, гляньте!!

43.

И вся свадьба, опять же, разом, оглянулась, и ахнула! Поднялся дикий шум и страшная паника! Какой-то женский голос истошно прокричал: «Там же все наши собранные деньги!» Поднялась ещё большая паника! Кто-то уже схватил вёдра и бегал к Дону за водой и поливал столовую. Кто-то сорвал с пожарного щита багор и начал крушить столовую! Но больше всех орал и метался  кот, которому, как нельзя  - не к стати мешала

та куча разноцветного, разнокалиберного и разно фасонного  женского белья, насильно напяленного на него, как попало, и которое опоясало его с ног до головы, как кольца африканского удава.

      И, только, Голицын, стоящий за спиной Мессира, был спокоен, и не понимал, что происходит. Потому, что он отлично видел своими глазами, реально – никакая столовая не горит, и люди бесятся зря, поливая столовую водой и круша её на части.

А Мессир, улучшив момент, схватил кота за шиворот и оранул ему в ухо: «Марш на корабль»! – Да так пхнул его рукой, по направлению причала, что тот улетел туда, как

ядро из пушки, постепенно уменьшаясь в размере, и опять же, не успев даже мяукнуть. После чего, Мессир вернул очки на место, повернулся к Голицыну, и спокойно сказал:

-         Пойдёмте, нам пора.

      Капитан выставил свою трость в направлении Дона, и мерным шагом они пошли к старенькому причалу неизвестной им Базы отдыха.

Мимо них шныряли участники свадьбы, гремя вёдрами, тазами и корытами, которые забегали по колено в реку, черпали оттуда спасительную влагу, и амором бежали обратно, к злосчастной столовой.

     И когда стальной наконечник капитанского зонта-трости, и каблуки его белых парусиновых туфель - застучали по железному покрытию причала, а в лицо пахнуло свежестью донского воздуха, и в конце причала возникла иллюминация их яхты, как

Новогодняя ёлка, посреди лета, только тогда, капитан повернулся в пол оборота в сторону берега, и точным посылом своего голоса, сказал: «Отставить пожар».

     Но оставшимся на берегу - не сразу дошла его команда. Они ещё некоторое время бегали и суетились вокруг полуразрушенной ими столовой, с вёдрами, баграми и топорами, пока их не остановила, протрезвевшая раньше всех, кума, сказавшая: «А пожар-то кончился». И все вдруг увидели, что никакого пожара нет. А только лежат мокрые развалины столовой, а среди них стоят целёхонькие столы с выпивкой и закуской. А за главным столом - сидят, пригнувшись, перепуганные насмерть – жених и невеста, обхватившая сумку с собранными «на дары» деньгами.

И всем сразу стало весело. И сразу забыли они про кота, про доктора и про того бородатого казака, что всё с ними ходит. И только разгорячённым телам, некоторых  свадебных женщин, оставшимся без нижнего белья, нет-нет, да и напоминал о странном ночном порыве, невзначай подлетевший свежий ветерок, от тихого Дона.

 

      А капитан со своим пассажиром уже сидели в носовой части яхты по  разным её бортам, друг против друга, на удобных мягких диванчиках.  Боцман стоял за штурвалом. Кота среди них не было, но по кораблю витали разнообразные запахи многолюдного женского общества, принесённые им.

-         Вы знаете, - заговорил Голицын, - один далёкий наш родственник – дядька Вася, который был работником Культуры, где-то на Целине, и который наезжал в Ростов под каждый Новый год для закупки ёлочных игрушек, и посещения, при этом, ресторана «Центральный», почти ежевечерне…  Так вот он – называл мою мать, почему-то, Зоей. Я никак не мог понять – почему? А потом понял – он всех женщин называл – Зоями.

-         А-а, - воскликнул Мессир, - это тот самый волнистоголовый симпатяга, который разошёлся со своей первой женой, и женившись на второй – снова заимел первую, но уже как тайную любовницу?.

44.

-         Да, да, - растерянно раскрыв рот, тихо согласился Голицын.

-         Ну, так что же, - бодро сказал капитан, обращаясь ко всему, что их окружало. И ОН, ловко сняв очки, глянул на небо, а затем, в упор на Голицына, - Пойдём намеченным маршрутом?

И от этих глаз, в полутьме которых потонули два тусклых огонька – зелёный и жёлтый, у Голицына в голове запрыгали мысли, как стрелка  курсора его компьютера, ошарашенная залетевшим вирусом, и замелькали, как лапочки всего компьютерного комплекса, сошедшие с ума – от того же злоумышленного вируса. В них промелькнула и танцующая блондинка, со спущенными на её быстрые ножки чулками, и эротичный подъём этих ножек. И его одинокая душная «келья» с огрызком горящей свечи, и бурчащая мать, охающая днями и вечерами, от своих бесконечных болячек, и машины «скорой помощи», вызываемые для неё, и ожидаемые им в ночной тьме улицы, с тревожной болью в его груди. И балкон Светланы Николаевны, и она сама, разлёгшаяся на своём диване, перед телевизором, и давно махнувшая рукой на свой домашний имидж, в чём был повинен и

он, своим мужским безразличием к ней; и снова – блондинка с её загадочным наэлектризованным ликом. И – всё!

-         А какой у нас маршрут? - конкретно спросил Голицын.

-         Пойдём вверх по Дону: Волгодонск. Волгоград.

-         Сталинград, - поправил боцман капитана.

-         Да, - согласился ТОТ, снова надев очки, и продолжив,  -  Москва - далее – везде!

-         Была, ни была! – махнул рукой Голицын, глотнувший вольного донского воздуха, - где наша не пропадала!

-         Вперёд! – скомандовал капитан.

-         Отдать швартовые! – подал команду боцман, невидимо где, прятавшемуся коту.

После чего, был включён яркий прожектор, освещающий путь, отходящего от берега корабля.

       Они сделали «круг почёта», дойдя до большого автодорожного моста, на Ворошиловском. И пошли вверх, оставляя позади высокий берег Дона, усыпанный огнями ночного города  и утопающий в ночной зелени – другой берег – шашлычно-ресторанный «Клондайк левбердона», из чёрной пасти которого, то там, то здесь, взмывали в небо трещащие разноцветные фейерверки, и лилась фонограмма песни «Как упоительны в России вечера».

-         Свадьбы гуляют, - раздался неведомо откуда, грустный голос кота.

-         Крутые – праздник себе устраивают, - в пику ему, сказал Голицын.

-         Кстати, - обратился к нему Мессир, - как вам ресторан, после вашего затянувшегося монашества? Не считая, конечно, вашей блондинки.

Голицын подумал и сказал:

-         Всё тот же примитив, всё та же – тоска.

-         Вы! сказали, - и твёрдой рукой, Мессир выставил свою трость, точно указав острым стальным наконечником, в голицынскую грудь.

-         Я, - утвердительно покивав головой, сказал Голицын.

 

       Боцман дал длинный гудок, потом, два коротких и ещё длинный, и корабль, пригасив свой прожектор, вошёл в темноту пути, мерцая огоньками иллюминации, очерчивающей невидимый в ночи, контур яхты, плывущей по уснувшей реке, как сказочный призрак Новогодней ёлки.

      А навстречу им, уже поднималась на чёрный небосвод - огромная полная луна, тревожно волнующая своим загадочным, гипнотическим светом, каждого, кто засмотрится на неё».

@ @ @

 

45.

Часть  вторая

ШЛЮЗЫ.

 

7.

ТРАНЗИТНЫЙ  ПРИЧАЛ.

 

       Виталий, прочитав об отплытии яхты из Ростова на Дону, в ночь на полнолуние, снова занервничал, засуетился чего-то. Прошёл на кухню, поставил чай. Закурил. Открыл, уже затворённое, предупредительной маманей, окно. Ночь была тихая и звёздная. Издалека зажужжал идущий на посадку самолёт, вот появились его горящие прожектора, жужжание превратилось в звенящий гул – он гасил уже ненужную скорость своего полёта. И вот, он приземлился – это было слышно по его дикому рычанию – точно тигр, на пути которого встала дрессировщица с хлыстом. 

      Виталий вернулся в комнату, с чаем, сел к компьютеру, и, мельком глянув на телефон, и искупав лицо, горячим дымком свежего чая, продолжил чтение.

 

@ @ @

      « Славный корабль с капитаном, в зеркальных очках которого играли отсветы яхтенной иллюминации, его архи малочисленной  командой и одним единственным

пассажиром на борту, бесшумно, и уверенно набирал ход. Он уже минул бывшие станицы: Александровскую и  Аксайскую, оставив их далеко сзади, по левому борту.

       Тем временем, капитан пригласил своего гостя в кают-компанию, на чашку вечернего чая. И теперь, Голицын сидел за маленьким столиком, в уютном ярко освещенном, этаком

– светском салоне, с винным баром, бильярдом и домашним кинотеатром – со звуком «Долби», который, в данное время, тихо звучал какой-то легкой джазовой импровизацией. Приятно пахло молотым кофе, дорогим немецким одеколоном и французским коньяком.

Капитан вышел из своей каюты и вошёл в салон, держа в руке сложенную географическую карту, которую он тут же развернул и разложил на бильярдном столе.

-         Это карта нашего маршрута. Просто – окинем взором, чтобы весь путь, целиком, уложился в голове, и не казался бесконечным. Прошу, - пригласил он к карте пассажира.

-         Да, конечно, - глупо согласился тот. Встал и подошёл к бильярдному столу.

-         Вот он Дон – славная река. Мы сейчас – вот здесь. Наша задача пройти все шлюзы Волго-Донского судоходного канала имени В.И.Ленина, войти в реку Волга, у города Волгоград, а там и до Москвы рукой подать. Пока всё. Вопросы есть? Вопросов нет.

-         У матросов – нет вопросов, - прозвучал до боли знакомый голос за спиной Голицына.

Он оглянулся и увидел кота, одетого в чёрный фрак с белой манишкой и чёрной бабочкой. Кот принёс на чёрном с позолотой подносе две парующие белые ребристые чашки, тонкого фарфора: одну - с чёрным кофе, другую – с чаем, и поставил всё это на маленький столик, за которым, только что сидел Голицын. На коте ещё были, почему-то, синие шаровары с красными лампасами, заправленные в белые шерстяные носки, а на ногах – вроде, галоши, но не резиновые.

-         Чего так смотрите, - перехватил кот взгляд гостя, - чирики это, чирики, - и он приподнял ногу, демонстрируя свою обувь, - «Тихий Дон», Шолохова Михаила Александровича, читали? Кстати, это не он написал «Тихий Дон».

-         Да что вы говорите?? – наигранно изумился Голицын.

-         Да-а, - невозмутимо и со знанием дела протянул кот, - это я вам говорю, как большой специалист по русской литературе! Я бы мог привести вам неоспоримые доказательства, но время моё, к сожалению, ограничено.

46.

-         К счастью ограничено, - строго прервал тему кошачьего трёпа Мессир.

-         Так вот, это, - он поменял демонстрационную ногу, - это самые настоящие казачьи чирики. Эти – из козьей кожи. Я их, конечно, в порядок привёл. Отлакировал. У

меня есть мастер знакомый, в Большом театре работает, сапожником. Вы вот тут сидите у себя и ничего-то не знаете про себя. Мышей, как говорится, не ловите. А

мы, в наших столицах, мышей ловить - не забываем. Изучаем провинциальный рынок. Работаем конкретно по маркетингу. Я у вас на Дону уж заранее побывал. В этнографической экспедиции, - уточнил он, глянув на капитана , - сказки всякие там собирал, пословицы с поговорками; танцы казачьи, песни. Ну, например, /и он ловким движением достал откуда-то балалайку, заиграл на ней и запел, приплясывая/:

                       «Как у нашего соседа -

                        Весела была беседа.

                        Ой, люли, по-люли,

                        Весела была беседа!»   

-         Пойдёмте к столу, а то ваш чай остынет, - пригласил капитан своего пассажира, перекрывая кошачье пение. – И выше голову, мой друг! Жить надо весело! – добавил ОН, когда они садились за стол.

А кот продолжал:

                             «Были гости дорогие -

                              Офицеры молодые.

                              Ой, люли, по-люли,

                              Офицеры молодые!»

-         А ну-ка, подпойте мне, - пританцовывая, крикнул кот Голицыну, - я же знаю, что вы – знаете!

Голицын согласно улыбнулся и сказал, - В следующий раз. Я сегодня устал.

Мессир подал коту знак рукой, тот смолк, учтиво поклонился и с достоинством ушёл.

Яркий свет тут же сменился - мягким интимом.

-         Как вам наш чай? – поинтересовался Мессир.

-         Отличный аромат. Тонкий, я такой люблю.

-         А теперь, обещанное, - и Мессир хлопнул в ладоши.  

Появился кот, с сигарной коробкой, орехового дерева, в руках.

-         Теперь, и время, и место, напомнил Мессир обещанное им на кухне у Голицына, -- Угощайтесь.

Кот открыл, перед гостем, коробку, и Голицын извлёк оттуда длинную и довольно толстую сигару. И по старой, ещё с детства, привычке, сразу же поднёс её к носу, и понюхал.

-         Какой божественный запах! – изумлённо воскликнул Голицын.

-         Ну, что вы, мой друг, совсем, наоборот, - в свою очередь, изумился Мессир.

-         Ах, да, - сначала не поняв, а потом, осознав в чём дело, виновато произнёс он, - просто, у нас – так привыкли говорить.

-         Привыкли, - недовольно передразнил своего гостя хозяин, - надо отвыкать. А то говорите, сами не знаете – что. 

Кот звякнул золотой зажигалкой и высек пламя.

Голицын проследил, как обращается с сигарой капитан. А тот, обращался с ней очень нежно. Он, долго гладил её своими длинными утончёнными пальцами, нюхал, глубоко втягивая в себя влажноватый аромат её, и снова гладил. И Голицын проделал то же самое со своей сигарой, после чего прикурил её от сверкающей золотыми зайчиками, в кошачьих лапах, зажигалки. Затянулся.

-         Боже, какой кайф! – изумился с новой силой Голицын.

 

47.

-         Вы меня опять с кем-то путаете! – уже более укоризненно сделал свой посыл Мессир.

-         Простите, Мессир, но мы, так, привыкли выражать свой восторг, - с сожалением сказал Голицын. – Я ведь ожидал от сигары горькой крепости, думал, что закашляю сейчас, а тут – такое! Что же это за сорт? Кубинские, голландские?

И Голицын стал присматриваться к фирменной этикетке, надетой вокруг сигары. Присмотрелся и прочитал: “EJENY”. 

-         Я уже видел эту надпись на розовом мыле, в душевой, - сделал удивительное открытие Голицын

-         Да, - подтвердил Мессир, - это эмблема нашей фирмы, - и произнёс с французским прононсом, - “EJENY”.»

@ @ @

 

        Виталий отпрянул от экрана монитора. Снова закурил. И стал думать. «А может это простое совпадение» - успокаивал он себя.  «Слишком невелика вероятность. Письмо с вирусом на мой электронный адрес пришло именно под этим именем: “EJENY”», - сказал он, убеждая самого себя. Он посмотрел на белеющий, в тени стола, лежащий на диване - модем, потом, на телефон, скрытый тьмою. «Боже, чуть не забыл» - всполошился он, - «Надо же сбросить на дискету файл «ДИТЯ». Идиот! Как же я забыл-то?! Уже ж научен

один раз!» И он потянулся рукой через пламя свечи, к полке, где лежали коробки с дискетами. Достал один коробок, нашёл в нём пустую дискету, и через «проводник»

проделал операцию с копированием файла «ДИТЯ». После чего, облегчённо вздохнул, вложил дискету с копией файла обратно в коробок, и положил его на место. «Так что? Рискнуть? Попробовать выйти в Интернет? И переслать этот файл кому попало, пусть читают? А дальше – на их усмотрение? Можно послать по нескольким адресам. Надо

сначала выйти в «Глобальную сеть», а там, видно будет» - решил Виталий. «Была, ни была»!

Он закрыл папку с файлом «ДИТЯ». Включил модем, тот засветился. Щёлкнул мышкой по значку с телефонами – затрещал модем, отозвавшись ему, затренькал телефон – начал автоматически набираться номер провайдера. И уже было, установилась связь, как, вдруг,

заверещал телефон, как сумасшедший, как в те разы!.. Как уже было! Виталий, в панике, не зная, что делать, под верещание телефона, стал выключать компьютер, в первую очередь, спасая его – как бы чего не вышло! За тем, он кинулся к проклятому телефону, и выдернул его шнур из розетки, упав на диван, и прислушиваясь – не проснулась ли мать, от этой «тревоги»? Но было тихо.

В эту ночь, он решил больше не включать компьютер, от греха подальше. Он перекурил это дело, собрал стол, и лёг спать. 

     Проснулся Виталий, как обычно, около полудня. Всё так же заварил чай, и подал его себе в постель, с уже приготовленной чёрной папкой, с колодой карт. Но сегодня была задействована следующая колода, и бросал он уже на двух крестовых дам.

Потом, всё та же зарядка, вторая чашка чая и сигарета с фильтром, у раскрытого окна кухни. И те же ревущие самолёты, но уже на устойчиво-синем небе. Осень пришла.

Покурив, он прошёл в свою комнату, включил телефон – он заверещал так же, как этой ночью. Поднял трубку – противные короткие гудки. Виталий в отчаянии плюнул сухим плевком, и выдернул шнур из розетки!

-         Ма! – крикнул он, через всю комнату, - надо опять Жорика звать. Я уже не знаю, что делать с этим телефоном.

-         Чего ты? – недовольно спросила, подошедшая к его двери мать.

-         Чего, чего. Телефон, говорю, опять сломался – Жорика звать надо.

-         Ты что, чокнулся?! Мне уже стыдно перед человеком!

-         Ну, а что я могу сделать?!

48.

-         Иди ты – к чёрту, - и мать ушла в свою комнату.

-         У чёрта – своих до чёрта, - бросил он ей в след, передёрнувшись, и с некоторым опозданием.

-         У тебя-то телефон работает? - снова крикнул он через всю комнату.

-         У меня- то работает, - так же громко отозвалась мать, и добавила, - я над своим телефоном не издеваюсь, как ты – над своим. Он у меня всегда работает.

Виталий уже был не рад, что затронул её, но что было делать – Жорика надо звать.

Потом он разобрал стол. Помолясь, включил компьютер. Там открылся рабочий стол. Он долго и бессмысленно бродил стрелкой курсора по значкам, не зная, что ему выбрать. Его не влекла никакая программа. Он не хотел слушать никакие песни в своём исполнении, записанные в программе Sound Forge, и ни в каких транскрипциях и фоновых прибамбасах. Он не хотел смотреть никакие свои видео клипы, сделанные в программах Macromedia. Наконец, он щёлкнул по «зелёному глазу» - и стал, безразлично, просматривать свои картины, одну за другой. И вот, на чёрном фоне экрана монитора, появилась его картина «ХУТОРОК». Он задержал её на экране. Увеличил. Ещё увеличил. Пошло искажение. Он чуть уменьшил масштаб. Всмотрелся в лицо убитой молодой вдовы, под левой налитой грудью которой, сверкала рукоятка воткнутого в неё ножа.  Он вспомнил, что подвигла его к этому сюжету – старинная песня или, скорее, романс  « … и с тех пор в хуторке уж никто не живёт, лишь один соловей громко песни поёт». Но тем

«сором», из которого рождаются стихи, по словам Ахматовой, было нечто другое, нечто – нервно-щекочущее  душу и подсознание. Убитая вдова застыла, сидя на лавке в своём

доме, где принимала гостей. Её длинные, тонкие соблазнительные руки, хотя на ней и была белая блузка, с длинными рукавами, повисли, как плети. Крупные ноги её, под задранной чёрной юбкой, тоже расслабленно разошлись в стороны. А на тонком лице её – улыбка успокоения и благодати. Только зрачок её левого глаза, слегка повело в сторону

убитого топором купца, сидящего теперь у стены под раскрытым окном, рядом с лежащим топором. А за окном встаёт летний рассвет и соловей на ветке рябины, под самым окном. А молодец, в красной рубахе, уходящий вдаль, виден в другое раскрытое окно. И по удаляющейся лихой спине его, видно, как до беспамятства страстно он любил эту молодую вдову.

Виталием овладело неудержимое желание вернуться к тексту романа, где он, как раз и остановился в прошлый раз – там разворачиваются события, которые чудесным образом переплелись с сюжетом этой картины, под ласковым и тёплым названием: «ХУТОРОК».

     Он тут же закрыл «зелёный глаз», и открыл файл «ДИТЯ». Нажал на боковую стрелку, стал листать страницы. Они побежали всё быстрее, быстрее… Стоп. Вот оно:

 

@ @ @

     « -  Да, - подтвердил Мессир, - это эмблема нашей фирмы, - и произнёс с французским прононсом, - “EJENY”. И тут же добавил, улыбаясь одним краешком губ, - А если бы вы были повнимательней, то увидели бы наш брэнд и на своей чашке. Или, во всяком случае, на моей.

Голицын поднял к глазам свою чашку и действительно увидел переливающуюся позолоту знакомых букв.

Спутники, какое-то время, молча курили, наслаждаясь чудесным ароматом фирменных сигар. Кот оставил их, подав на их столик хрустальную, с позолочённым волнистым ободком пепельницу. Мессир затянулся, в очередной раз, сигарой; со вкусом и с наслаждением пожевал во рту её ароматный дым и сказал, обращаясь к Голицыну:

-         Маэстро, пришло время вручить мне ваши рукописи.

-         Мои пьесы, что ли?

-         Что ли, - подтвердил Мессир.

 

49.

Голицын, отложив сигару в пепельницу, взял свою сумку, с которой, почему-то не расставался нигде, на яхте; достал оттуда две красные папки-обложки, ещё с советских времён, предназначенных для вкладки официальных приветственных адресов, а теперь набитых до предела экземплярами его пьес, и передал их Мессиру.

-         Благодарю, - сказал ТОТ, и загасил свою сигару в пепельнице. – Ваша каюта напротив моей. Там всё уже готово. Разберётесь. – Он встал, взяв под мышку папки, и пошёл к своей каюте, находящейся здесь же, через дверь, по коридору. И уже у самой двери, он остановился, обернулся и добавил, - спокойной ночи. – И скрылся за дверью своей каюты.

-         Взаимно, - с опозданием произнёс Голицын, который, в свою очередь, загасив сигару, отправился к себе в каюту.

       Каюта была как каюта. Со всеми удобствами. С десятью режимами освещения, висячей койкой, в золотом покрывале и двумя столиками: письменным и чайным, с пакетиками чая и экзотическим японским самоподогреваемым прибором. Последнее обстоятельство обрадовало Голицына, как большого любителя ночного чая. Он повесил сумку в шкаф, предварительно достав оттуда - свои сигареты. Послонялся по каюте. Вышел на палубу. Полная луна пугающе висела над их кораблём. Кругом царила ночная тишина, и в этой тишине, вдруг, увидел Голицын, по правому борту – бесшумно плывущие им навстречу, и проплывающие мимо – огни большого теплохода. А оттуда –доносилось тихое пение под гитару: «Засыпает синий Зурбаган, а за горизонтом ураган…», в голицынскую грудь вселился тревожный трепет. «Грянет ливень резкий и косой, и продрогнет юная Ассоль…» - продолжал песню тихий мужской голос, и увидел Голицын – там на палубе теплохода, высвеченную лунным светом, группу людей, сидящих за импровизированным столиком. «И опять понять не смогут люди, было это или только будет…» Боже мой, - подумалось Голицыну, - да ведь это мы плывём на теплоходе «Михаил Шолохов»! Вон и я сижу там, под козырьком, в тени, закрываясь от назойливого света полной луны. А Фёдор поёт. Именно от него, я впервые услышал эту песню». «Два часа на часах, день ненастный не нашего века…» «Точно, - чуть не вслух воскликнул Голицын, - это же мы отмечаем мой День рождения, оказавшись, по долгу своей артистической службы, в эти дни мая на этом теплоходе! А вон и Сашка, и Марина, и Люба, с которой тогда уже не было никаких отношений, кроме служебных – она была там руководителем Культурной программы. Это мне сорок два или сорок три…» «Сгинет ночь, и день придёт иной, как волна приходит за волной, и проснусь я в мире невозможном, где-то между будущим и прошлым…» И огни теплохода удалились, и исчезли за поворотом реки, унося с собою и песню ту. Светлая печаль сменилась жутким одиночеством. Как это могло быть?! – с ужасом подумалось Голицыну. Он передёрнул плечами и перешёл в носовую часть. Там было не так одиноко. Там был виден боцман, несущий свою вахту, управляя яхтой, и лежащий на узком диванчике, у левого борта, кот. Иллюминация уже была погашена, и светили только сигнальные фонари.

-         Слева по борту Старочеркасская, - крикнул боцман, увидев Голицына.

И действительно – впереди, слева, на берегу виднелись редкие огоньки станицы или, теперь, города. А справа горел фонарь старочеркасского парома.

-         Бывшая столица Донского казачества, - прибавил боцман.

-         Да, да, - подтвердил Голицын.

-         А вот там, на повороте, в небольшом ерике, в войну, баржу с зерном разбомбило. Так что, в мирное время, это стало отличной приманкой для рыбы и рыбаков. И

весь правый берег, за поворотом, был занят рыбаками. А стояли там  - уже мурые старики, знающие своё рыбачье дело на «ять». Каждый занимал, чуть ли ни пол километра береговой линии, расставив свои донки. И повесив на них колокольчики, чтобы, значит, было слышно, когда рыбина взялась. Ну, шутка ли,

 

50.

такой разброс. Угу. Они–то все были – пенсионеры. А потому, стояли тут весь сезон, приспособив халабуды разные, шалаши, да. Так что, я тогда ходил здесь на своём буксире и, иногда, захаживал к ним. Обзнакомился помаленьку. А особенно

с одним из них – Дмитрием Ивановичем. Он был более покладистый и понятливый мужик. Угу. Но чудак был в своём роде, да. Потом, когда я вышел на пенсию, то

есть, был списан на берег, это в году шестьдесят втором – шестьдесят третьем, да, я тоже сюда повадился, и он уступил мне немного своего места, а мне много и не надо было, да. Вот оно, это место, - и боцман дал несколько гудков, а сам замолчал. – Да-а, - протянул он, - светлое место. Собирали вечером общий котёл, для ужина. С этой процедуры, можно было умереть. Деды все были прижимистые, и начинался торг. А надо сказать, они почти все были Ивановичи по отчеству. Ну, так сошлось. Угу. «Чтой-то ты Михал Иваныч, дюже маленькую жменьку крупы даёшь. Или ты

сегодня не вечеряешь – постишься?» - стал разыгрывать боцман по ролям. - А тот ему: «Да я-то вечеряю, а вот ты, Иван Иваныч, видать – отдыхаешь. За твою

чайную ложачку крупы, ты столовую ложку ухи не получишь. И я, ребята, серьёзно об этом говорю, и предупреждаю!..» - и поднимался такой серьёзнейший спор со скандалом, что не дай тебе Бог. И так, считай, каждый вечер. Я с них покатывался. Я ж как бы помоложе их-то был. Да ещё и новенький. Так они, хором переключались на меня: «А ты-то чего скалисся, как ужа за пазуху получил?! Мы, Дмитрий Иванович, вообще не довольны твоим пассажиром! Чтоб ты знал. Подселил его у нас под боком, пригрел, как змею, у нас не спросив. А он вон ест в три горла, а в котёл-то с гулькин нос отсыпаить.»  - А звали они меня «пассажиром», потому, что Дмитрий Иваныч сам меня так называл. Дело в том, что стоять-то стояли весь сезон, но ходить-то до дому надо было, хоть раз в две недели. Улов присоленный отвезти, да припасов съестных взять. А у меня своего баркаса тогда не было, и меня Дмитрий Иваныч с собой брал. А как брал, тут же начинал ворчать: «С этими пассажирами, ити иху мать! И так баркас перегружен» - ну и всё в этом роде. Так же, выходили с ним на его баркасе - на фарватер, на сома. Сам же попросит меня, а потом тут же начинает: «С этими пассажирами, ити иху мать» - и всё сначала Чудак был. И всегда в чёрной приплюснутой фуражке, с козырьком, надвинутым на самый его горбатый нос. А приспичит ему, в баркасе, по-

маленькому сходить, а привстать он не может – живот перетянет, как вот у меня сейчас, да. Так у него алюминиевая кружка была, на все случаи – чаю ли попить, воды ли. Так он в неё и ходит, по маленькому. И тут же, пополоскав, воды с Дону зачерпнёт, и напьётся, из той же кружки. А как-то, ему приспичило побольшому сходить. А стояли мы на фарватере. И хорошо стояли – хорошего сазана ждали, поскольку, один у нас уже взялся, килограмм на семь. И сниматься с места не было никакого расчёта. Что делать?! Долго и мучительно он спускал свои штаны, потом, долго целился задницей – за борт, опасаясь, чтобы не свалиться туда, да. И, только, он пристроился, и затих, как выворачивает из-за поворота огромный теплоход с пассажирами, в основном  - с туристами, конечно. А стоял солнечный день, туристы высыпали на палубу, стояли у борта, с фотоаппаратами да с биноклями – любуясь берегами тихого Дона. Да. А у него задница старческая, белая, как вот эта луна, что сейчас над нами. Я ему говорю: «Ну, Дмитрий Иванович, вовремя вы выставились – сфографируют  сейчас вашу задницу, и будет она красоваться в

домашних альбомах по всему Советскому Союзу!» А он своё коронное: «Пассажиры, ити иху мать, и здесь от них покою нет!» А потом, уже дуясь,

прибавил: «Ну, ничего, пусть полюбуются задницей донского рыбака. А то, где б они ещё такое увидали».

 

 

51.

      У Голицына на душе стало весело от рассказа боцмана. В нём было что-то своё близкое, знакомое ему по его же жизни. И он, с удовольствием, вдохнул в свои лёгкие – свежего ночного донского воздуха.

-         А ещё, слышишь, - обратился боцман к Голицыну, желая продолжить свой рассказ, - этот Дмитрий Иванович, надо сказать, был страстный рыбак. Бывало, сидим с ним

в его халабуде – полдничаем или чай пьём. А сосед его слева – Михал Иванович, подметит это дело и кричит на весь берег сумасшедшим голосом, зовя: «Дми-и-итри-и-ий Ива-а-анович! Дми-и-итрий Ива-а-анови-и-ич!» - а над водой голос хорошо, широко разносится, да. И мой Дмитрий Иванович, как угорелый, бросает всё, срывается с места, перевернув всё, что было под рукой и на пути его,

выскакивает наружу, думая, что у него клюёт, но какая из пятидесяти донок, он сразу-то понять не может и отзывается кричащему, с такой же громкостью: «А-а-

а??» А тому того и надо было, и он, ему в пику, отвечает: «На-а-а!! Проверка    слуха!» И Дмитрий Иваныч, проклиная Михал Иваныча, называя его «дураком»

и «негодяем», матерясь и жалея уже о перевёрнутом им чае или ещё чего, возвращается в халабуду и, продолжая ворчать, садится на своё место продолжать

трапезу. Я, буквально, давлюсь смехом, боясь, чтобы он этого не заметил. И что ты думаешь? Буквально, через пять минут – повторяется то же самое точь в точь. Я его уговариваю – не обращать внимания на зов соседа, но он – ни в какую, бежит как угорелый и отзывается тем же макаром. И слышит в ответ – то же самое. И всё повторяется вновь. И так понескольку раз за один присест.  

Голицын покатился со смеху, упав на диванчик, у правого борта. Он долго не мог успокоиться – вновь и вновь представляя себе эту картину. Но, потом, он всё же насилу успокоился и обратил своё внимание на спокойно лежащего кота, напротив

-         Глянь-ка, да ты, кажется, и правда, Седя, - сказал он, приблизившись к коту,  - у него была точно такая же чёрная пушистая шерсть, а самые кончики её были белые, как седые. - А сам подумал: «Почему кот, давеча,  назвал именно такое число роз?» 

А боцман, продолжив по инерции свою мысль, сказал, - Я Дмитрию Ивановичу говорил: «Вы бы, хоть для разнообразия, что ли, крикнули не «а», а «что»»

И на это замечание, вдруг, ответил кот, - Он бы ему на это ещё похлеще ответил.

Голицын снова рассмеялся, отпрянув от кота, и сказал, - Нет, ты не Седя, ты просто – Седой! – И добавил, успокаиваясь и зевая, - ладно, пойду спать. Всем спокойной ночи.

-         Спокойной ночи, - ответил боцман.

И Голицын ушёл к себе в каюту. Он как-то свыкся со всем, что с ним происходит, и успокоился. Почему? Он этого не знал. Да и не хотел знать. Он устал от осознаний, от поисков истин, от мучений совести и всевозможных переживаний. Сейчас он плыл по течению, не смотря на то, что их яхта, в данное время, плыла против течения.

      Уснул он быстро и крепко. Но часа через два проснулся. Не одеваясь, он вышел из каюты и, зачем-то, попробовал дверную ручку каюты напротив. Дверь открылась. Он вошёл на цыпочках в слабоосвещённую красным светом комнату. Поскрипывали растворённые дверцы шкафа. Голицын глянул туда. В шкафу весел капитанский китель с фуражкой и белая рубашка с брюками. И стояли белые парусиновые туфли. Мало того, на других плечиках – висела чёрная рубашка с брюками, и стояли чёрные модельные, с

лакировкой, туфли. Не было в каюте, только, трости, её владельца и красных папок с пьесами Голицына. Постель Мессира была нетронута.

      Незваный гость, так же, на цыпочках, вышел из капитанской каюты. Вернулся в свою, закурил. Надел брюки, вышел на палубу. Луны, как небывало. Но, зато, на небе сияла и, как бы, покачивалась, яркая Венера – вечная планета вечной любви. «Где-то между будущим и прошлым» - вспомнились ему слова песни и те - проплывающие мимо огни теплохода, и он – сидящий там же – на том, прошедшем мимо него же - теплоходе.

52.

Голицын протопал босыми ногами на нос. Кот лежал на том же месте и, как всегда, было непонятно – спит он, или просто прикрыл глаза.

-    Проходим первый шлюз, - доложил боцман Голицыну, как будто, тот был   капитаном, - «Кочетовский гидроузел», - добавил он, поясняя свой доклад.

-    О! До боли знакомые места, - весело воскликнул Голицын, - Кочетовка! Как же! В    шестьдесят девятом или семидесятом году, я здесь был на колхозных работах, от училища. Виноград собирали, - пояснил радостный Голицын. – И как-то

вечером, сидели мы у костра, вон там, на том берегу, указал он на правый берег, который был сейчас по левый борт их судна, - сидели, пели песни под гитару. Ну, я видел, что мимо прошла баржа, большая баржа прошла, с этаким шипом проскользила. Но мало ли шло мимо всяких барж. Мы бы и не обратили внимания.

Но рядом, по берегу стояли рыбаки. Они тихо так стояли, ловили на донки – их и не слышно было. И, вдруг, они как заорут, в один голос! Мы понять ничего не можем. Повскакивали и смотрим на них как бараны на новые ворота. А они орут и

машут руками в сторону прошедшей баржи! И тут, слышим – на плотине стрельба началась. Вот здесь, вот, где мы сейчас. И, вдруг, страшный удар металла об металл, сине-белые искры, скрежет стали и тишина. И вода в Дону стала заметно спадать.

      Боцмана, в это время, отвлекла береговая служба, по громкоговорящей связи, какими-то, специфическими фразами и тот перекинулся с ними такой же парой фраз, по такой же громкоговорящей связи. Их яхту подняло на заметно более высокий уровень, и она пошла далее - в свободное плавание.

И боцман, тут же вступил в разговор с Голицыным:

-         Вон ты о чём! Так я тебя сейчас обрадую – я стоял в тот вечер здесь, среди этих рыбаков! Вон там, - указал он левой рукой на правый берег реки.

-         Да вы что, серьёзно?!

-         Хэ, спрашиваешь. Я в те времена сюда ходил рыбачить. У меня же уже был свой баркас, да. Мы баркасы свои оставляли ниже плотины, под присмотром. А сами забрасывали донки – выше плотины. Здесь и стояли. А баржа та была «сотка» - огромная - вся, под завязку, гружёная лесом, и шла она полным ходом.

-         Точно – с брёвнами она была. Мы рано утром проснулись специально, чтобы посмотреть. У меня даже есть фотография – мы тогда сфотографировались на фоне этой остановившейся баржи, за пробитой ею плотиной.

-         Да. Капитан пытался остановить баржу, когда понял, куда они прут… Слышал же грохот цепи, брошенного якоря?

-         Да-да, точно – было такое.

-         Вот. Но было уже поздно. Ему не дали лоцмана в Волгодонске. А он сам – капитан-то, ходил здесь лишь один раз и то – весной – при разливе. И тогда они так и шли – прямо поверх плотины. Я, потом, интересовался у ребят, в нашем Управлении. Ну что, крайнего, конечно, отыскали, кого, правда, не знаю. Усть-Донецкий же порт  стал – вода сошла. Но здесь им помуздыкаться пришлось. С плотиной-то. Я представляю. Её ж строили пленные немцы, ещё с Первой мировой. Теперь же таких стандартов нет. Не знаю, как они тогда выкручивались. Строители, я имею в виду.

-         Да, понятно. Надо ж, какое совпадение - сошлись два свидетеля одного события, не знавшие, до того, друг друга. Прямо странно, - сказал Голицын, обхватив себя руками, и зябко передёрнувшись.

-         Светает, - сказал боцман, заметив дрожь своего собеседника.

Восток, и в самом деле, начал заметно светлеть.

-         Да. Пойду. Замёрз, - с дрожанием в голосе сказал Голицын, и пошёл в каюту.

 

53.

С палубы был виден ещё тёмный край западной стороны неба и Венера, довольно быстро перешедшая на эту сторону небосклона.

       Проходя мимо каюты Мессира, Голицын приостановился, но заходить туда больше не решился. Он вошёл в свою каюту. Взял в руки пачку сигарет, но курить не стал – не хотелось его лёгким заглушать свежий речной воздух – удушливым дымом.

Голицын выключил свет, и лёг спать.

       Проснулся он,  когда дневное солнце уже во всю светило за отшторенным иллюминатором. «Крепко же я спал» - подумал Голицын. И в эту самую минуту, он услышал шум за дверью: тяжёлый топот чьих-то ног, звон какой-то разбитой посуды, протяжно рыкающие крики боцмана и, снова топот мимо его дверей. Голицын осторожно выглянул в коридор, но там никого не было. Тогда он, как был, в трусах, вышел на палубу и, сразу же услышал страшный шум внизу, в той части судна, где он принимал душ. Но

едва он подошёл к лестнице, ведущей вниз, как чуть не был сбит с ног, вылетевшим от туда котом, который панически заорал длинное: «Мя-я-а-ау!» и затяжным прыжком,

великого футбольного вратаря Льва Яшина, оттолкнувшись от левого борта всеми лапами, он взлетел, и исчез куда-то в район носа. Вслед за котом, громко стуча сандалиями, на босу ногу, по лестнице, снизу, вздымалась фигура боцмана Дули, одетого в тельняшку, и цветастые семейные трусы. Увидев Голицына, боцман зарычал, тяжело дыша:

-         Где он, подлюка?!

-         Что случилось? - спросил Голицын, прижавшись к твёрдому «телу» корабля.

-         Где он?! - повторил свой вопрос боцман.

-         Кто? – глуповато спросил Голицын.

-         Ну не я же! – гаркнул боцман, - ко-о-от, сукин сын, кто же ещё?!

Голицын подуспокоился, поняв, что кот просто чем-то нашкодил.

-         Да вы успокойтесь, он этого не стоит, - стал успокаивать разъярённого боцмана Голицын, - а что, собственно, он сотворил?  

-         Он, сволочь, провонял весь кубрик!

-         Как провонял? – смутился Голицын.

-         Да ты понимаешь, - стал рассказывать боцман, - я собрался отдыхать, после ночной вахты-то, да. Чувствую – какие-то запахи непонятные в воздухе витают. И покою от них нет. Я сначала не понял. Стал искать, что же это могло быть? Рыба ни рыба, духи ни духи… Слушай, - вдруг прервал свою прежнюю мысль боцман и вылупил свои глаза-дули на Голицына, - да ведь он, подлец, дюжины две! баб раздел! Причём, бельё-то совсем ещё свежее,.. в смысле – ещё тёплое, то есть, я хотел

сказать – запах ещё свежий. Как бы, не выветренный ещё. Где ж это он, а?? Кого ж это он??

Голицын вспомнил свадьбу на Базе отдыха и расхохотался.

-         Не волнуйтесь, боцман, они сами ему отдали, я свидетель.

-         Значит – объегорил, - сказал боцман со знанием дела. – Ну, мне дела до того нет. Так он, подлец, не хочет выбрасывать это. И выносить никуда не желает. Убью! – заключил боцман, и зашагал вдоль борта – в носовую часть лайнера. 

Голицын последовал за ним, и увидел, что их яхта стоит на приколе, бросив якорь не далеко от причала какого-то небольшого городка, расположившегося на высоком берегу

Дона. Было что-то около полудня, судя по солнцу. Близко к берегу домов не было. И на берегу не наблюдалось никакого движения.

-         Я тебя последний раз спрашиваю, - говорил боцман, задрав голову на сидящего, на самом верху, кота, - ты будешь выбрасывать эту дрянь?!

Кот же, упрямо молчал, жмуря свои глаза полные безразличного презрения.

      И в это время, на своём мостике появился капитан. По полной форме -  в кителе и фуражке, и, конечно же, в своих зеркальных очках.

-         Добрый день, господа, - приветствовал он свою команду и пассажира. – Боцман,

54.

почему бодрствуете? Почему не отдыхаете? – и, не дав боцману объясниться, тут же сказал, - не порядок

-         Слушаю, - прохрипел боцман и удалился прочь.

-         А вы, Седой, вы получили задание? Выполняйте.

-         Жду случая, - нагло ответил кот.

И тут же, рядом с яхтой появился идущий к берегу баркас. Кот ловко прыгнул на борт, а оттуда прямо в баркас. Тот пристал к берегу, уткнувшись в него носом. Кот спрыгнул с баркаса на берег и побежал в гору. Хозяин баркаса – мужик в выцветшей клетчатой рубашке, с длинными рукавами и баба, с повязанным на голове белым платком, и не шелохнулись в сторону кота, а занялись своими корзинами полными красных помидор.

-         Как ночевали, Пётр Григорьевич? – спросил капитан, кривя улыбку.

-         Спасибо. Хорошо ночевал.

-         Вы скорее дневали, чем ночевали. Но, таков удел художников, я понимаю.

-         Прошу извинить, капитан, я не одет, - опомнился пассажир, пойду, оденусь.

-         А искупаться в Дону не хотите? Здесь река намного чище, чем у вас в Ростове. Смотрите, какая прозрачная вода – песок на дне виден.   

Голицын подошёл к борту, заглянул за него. Вода и правда была чиста и прозрачна, она манила в свою прохладную свежесть, припечённое солнцем, тело Голицына. Тело,

которое истомилось духотой его «кельи», за все эти последние годы его «монашеского сидения», истомилось вот по такой, вольно бегущей реке, вольному солнцу над ней и такому же вольному ветерку, ласкающему сейчас - это его тело.

       -   Я знаю, вы, последнее время, привыкли «не искушать Бога», хотя, должен заметить,

            что ваши познания  - о моём искушении МЕССИИ, примитивны. Но не будем

            сейчас об этом. Я, просто, хочу сказать, что раньше вы просто боялись прыгать с

            высоты в воду, и, вообще – просто боялись высоты, а теперь, видите ли… Но да

            ладно, - прервал свои рассуждения Мессир, - с того борта спущена лестница,

            можете плавно спуститься в воду, как вы предпочитаете, - снисходительно

            улыбаясь, сказал ОН.

Но Голицын, глянул на НЕГО, тоже улыбаясь, стал босыми ногами на борт, набрал в лёгкие воздуха, спружинил, и прыгнул в воду, вниз головой.

      В воде, он заставил себя сделать ещё одно, чего раньше, почему-то, боялся – он открыл глаза. Открыл, и увидел через её прозрачность - Мессира снявшего свои зеркальные очки, и смотрящего на него своими застывшими и разного цвета, как показалось Голицыну, глазами. Причём, один из ЕГО глаз проваливался глубже в глазную воронку, и никак не

отражал свет, чего нельзя было сказать о другом глазе, сверкавшем солнечным отражением от колышущейся водной глади. 

Голицын долго купался. Что называется  - допался. Он прыгал в воде, отталкивался от яхты и плыл. Возвращался к яхте, кувыркался, и снова прыгал, чего-то, весело крича, и, смеясь неизвестно чему.  Когда же он поднялся, по упоминаемой капитаном, лестнице – на яхту  - там уже никого не было. Тогда он пошёл на палубу и, расставив руки в стороны, и задрав лицо к солнцу, стал обсыхать. Но такая поза его быстро утомила, и он стал искать более подходящий вариант обсушки. И нашёл – складную, очень удобную тахту, с белым покрытием из какой-то тонкой кожи. Разложил её на середине палубы и лёг на неё,

животом к солнцу. И ему было хорошо. Но не долго. В голове стали роиться мысли… «Опять – мысли. Ну, нигде нет от них покоя!» - разозлился он сам на себя и на свои мысли. И тут, одна из этих мыслей, где был баркас с мужиком и с бабой, и с их помидорами, вдруг осенила его – и привела прямо к прозрению: «Да ведь это!..» Он открыл глаза, вскочил на ноги, и огляделся «окрест себя». «Точно, это та самая станица.

Или теперь - город? Их не поймёшь. Короче, это - оно самое. Да-а, чудеса-а. Как же это я сразу-то не узнал, не догадался? Мессиру – ни слова».

 

55.

-         Что это вы, как будто встревожены чем? – услышал он голос Мессира за своей спиной.

-         Нет, ничего. Не встревожен, - ответил Голицын, как нашкодивший школьник, учителю по физкультуре. И делово подбоченясь, произнёс, - Вот, любуюсь здешним ландшафтом.

-         Ну, и прекрасно. Я вижу, вы освежились, и готовы к приёму пищи, - так же делово произнёс капитан. – Сейчас пойдём завтракать. Идите, одевайтесь, и кот отведёт нас на квартиру.

-         На какую – «на квартиру»? – настороженно удивился Голицын.

-         На хорошую, - в пику ему ответил капитан. – Знаете, остановиться в таком сермяжном казачьем поселении и столоваться на судне, это – кощунство.

-         Но у меня не обсохли трусы, извиняюсь! Куда же я пойду?!

-         Ерунда, у нас на судне сушка. Она и высушит, и выгладит – моментально. Отдайте ваши трусы коту – он знает. Через пятнадцать минут, я жду вас у трапа, - и, круто развернувшись, командирским шагом он отправился в носовую часть корабля.  

Голицын, задумавшись, пошёл в свою каюту. «Отдать трусы коту» - думал он. «А где его, чёрта, искать? Нет, я сниму трусы, заодно – выжму их, надену брюки, а потом – позову кота. Покиськаю его» - и с этими думками, он вошёл в свою каюту, и обомлел. У шкафа

его каюты сидел котик, поспешно разбирающий разноцветное женское нижнее бельё, укладывая его в какую-то коробку.

-         Тс-с, - тсыкнул кот, увидев глаза вошедшего хозяина каюты, и приложив правую лапу к своему рту, - не выдавайте меня. Вы человек понятливый, а не то, что этот боцман – хамло. «Дря-а-ань», - передразнил он боцмана, - да что он может вообще понимать в этих тонких женских штучках?! Я вас умоляю, пусть всё это – пока побудет у вас, - и он закрыл наполненную бельём коробку, и засунул её в дальний угол шкафа. – Фу, аж вспотел от волнения, - сказал облегчённо кот, закрыв дверцы шкафа, которые смачно чмокнули своими присосками, и сел на задние лапы.

-         А боцман что, спит? – спросил растерявшийся хозяин каюты.

-         Спит. Храпит, аж бульбухи отскакивают!

-         Ну, вот что, - замявшись, произнёс Голицын, - я сейчас отдам тебе свои трусы, поскольку у меня нет сменных, а ты должен их быстренько просушить.

-         Нет проблем, - моментально отозвался кот, и вставил, - но насчёт моей коробушки мы договорились, я так думаю?

-         Договорились. – И Голицын взялся за резинку трусов, - не смотри на меня, - сурово сказал он коту.

-         Ой, ой, ой – напугал бабу яблоками, - сиронизировал кот, и протянул свою лапу в сторону Голицына, чтобы получить в неё его трусы.

-         Руки бы вымыл. То есть, лапы.

-         Какие проблемы, - кот понюхал кончики своих лап, с удовольствием полизал их, снова понюхал, и получил от голого Голицына его мокрые трусы.

      Через пятнадцать минут они были в носовой части, уже снявшегося с якоря, и подошедшего к причалу корабля. Кот, спрыгнув на причал, умело закрепил концы, так же умело брошенные ему капитаном. И они сошли на берег.

       -   Ну, Сусанин, веди, - сказал Мессир коту, изящно поигрывая тростью.

        И кот побежал впереди.

Они повернули от причала налево, и пошли по дороге, вдоль Дона. «Точно, - подумал Голицын, - вот то место, среди островка редких деревьев и кустарников, где я оборвал все свои донки, и где Светлана Николаевна чуть не набила морду ни в чём не повинной

женщине в купальнике, которая, отойдя от двух своих мужиков, со стаканом вина, хотела у меня поинтересоваться, «как клюёт?». Но не успела. На неё бедолагу, так налетела та, что за малым не сбросила её в Дон, вместе с её стаканом расплескавшегося вина. А за всей

56.

этой сценой «пламенной ревности» - наблюдали местные огородники, приплывшие на своих баркасах с той стороны Дона, и,  аккурат, в это время, выгружавшие с баркасов, собранные с задонских огородов помидоры, в вёдрах да корзинах. Точно - ещё раз подтвердил он себе свои воспоминания».

       Троица свернула направо, и пошла в гору.

«И я, быстренько собрав свои снасти, с горящим от стыда лицом, отправился на нашу квартиру, а точнее – во флигель, который мы сняли тогда, на неделю. Точно. Вот, это железное, с позволения сказать, кафе, мимо которого я ходил на реку и обратно. Вот, этот старинный, развесистый тополь, на углу. А вон – на горе – и дом, с одинокой, ещё молодой, так взволновавшей моё воображение, хозяйкой. Но который именно дом, из этих, второй ли, третий,.. я сейчас и не вспомню» - снова думал Голицын».

      А в это время, кот подвёл их к калитке одного из этих домов, про которые думал, сию минуту, Голицын.

-         Не бойтесь, - сказал кот и толкнул калитку лапой, - собак здесь нет. - И первый прошёл в приоткрывшуюся калитку.

-         Прошу, - и Мессир ткнул калитку концом своей трости, и та распахнулась перед Голицыным.

-         Спасибо, - настороженно поблагодарил он Мессира, и прошёл во двор. И увидев, в глубине двора, маленький деревянный флигель синего цвета, запылал лицом.

А из самого дома, который был прямо перед ними, на его низкие ступеньки, вышла босая хозяйка. И лицо Голицына запылало с двойной силой. 

-         Здравствуйте, хозяюшка, - приветствовал её капитан, приподняв за козырёк свою флотскую фуражку, - вот, хотим заночевать у вас – странствующие рыцари. Не откажите – приютите.

-         Здравствуйте, рыцари, - ответствовала та своим мягким бархатным, как южная ночь, голосом, и улыбнулась во всю ширь своих молочно-кремовых зубов, образовав на щеках своих, те самые – неповторимые, полные насмешливой загадки, ямочки. Чёрные очи её, в которых играло и тонуло солнце, внимательно осмотрели, просящихся на ночлег рыцарей. – А котик, что ли, ваш? – поинтересовалась она.

-         Котик наш, - подтвердил капитан и добавил для верности, - корабельный кот.

-         Угу, - чуть наклонив голову, с гладко забранной на затылок, причёской, густых чёрных волос, и спрятав улыбку в левый уголок рта, согласилась она с

объяснениями капитана. – Знаете, скажу честно, - продолжила она, поставив правую ногу на носок сзади левой и согнув её в колени, - по нынешним временам, я бы вам отказала. Но, вот, их, - и она искоса взглянула на Голицына, - я знаю. Они когда-то останавливались у меня, и жили вон в том флигеле. Но почему-то молчат.

-         Так это он и привёл нас сюда, - нашёлся Мессир, - просто он стесняется. Время же прошло.

-         Да, - опомнился Голицын, - я был у вас с одной дамой, - повесил он последнее слово в воздухе, - здравствуйте, - и он склонил свою «повинную» голову, и вдруг взял её руку, и поцеловал лёгким прикосновением губ, и, отпустив её руку, стал, чуть ли не по стойке «смирно».

-         А я так и знала, что она вам не жена, хотя и представлялась ею. Так, значит, теперь вы с другом решили?

-         Да, - протянул Голицын, не зная как сказать, - с друзьями, - попытался он сделать беспечное восклицание.

-         Так с вами ещё кто есть? – подняв дуги своих густых бровей, полюбопытствовала она.

-         С нами ещё боцман, - вмешался капитан, - но он будет, в основном, на корабле.

 

57.

-         Угу, - плавно и медленно покивала она головой. – Ну, проходите во флигель, там открыто, осмотритесь. Он вам подскажет, - указала она глазами на Голицына, - если что. Там ведь ничего не изменилось.

       И они пошли во флигель. Котик уже ковылял туда первым. «А она ещё больше похорошела. Прибавила в годах, конечно, но это, её женскому имиджу, на пользу пошло.

Наверно замуж вышла» - думал Голицын, идя к флигелю последним. Он оглянулся – она искоса смотрела им в след. И он быстро отвернулся, и его лицо вновь загорелось, и голова пошла кругами.

-         Что ж это вы, - громко заговорил Мессир, осматривая низенький флигель изнутри, - скрываете от своих друзей, что уже были в этой станице постояльцем?

-         Не успел, - буркнул Голицын и присел на то место у маленького окошка, в сенях, где он когда-то любил сидеть, попивая чай, и облокотясь вот на этот скромный столик, застеленный всё той же синенькой клеёнкой.

-         Ну, что ж, - так же громко сказал Мессир, осмотрев помещения, и отряхивая руки, ладонь о ладонь, - это, конечно, не Рио – де  - Жанейро, как говорил один мой хороший знакомый, но мне здесь нравится. – И он обратился к коту, сидящему перед ним на задних лапах, - молодец, Сусанин, история и Я вас не забудем. А теперь, ступай на корабль, и приведи сюда боцмана. И ещё – скажи боцману, чтобы

он захватил две красные папки с их содержимым, лежащие на столе в моей каюте, и принёс их сюда. Выполняй.

И кот, облизавшись, и сказав: «Мяу», переходящее в урчание, встал на четыре лапы, и посеменил из флигеля, скрывшись за его приоткрытой дверью.

Вошла хозяйка, со стопкой пастельного белья в руках.

-         Ну, как, осмотрелись? – спросила она со скрытой улыбкой, в уголках её губ.

-         Осмотрелись, и нам понравилось, - сказал, не мешкая, капитан.

-         У меня здесь три койки как раз. Если вас, конечно, не больше.

-         Нет, нет, не больше, - уверил её капитан.

-         Я вам сама постелю и заправлю постели. Так полагается. Да так и вам приятней будет, - сказала она, улыбнувшись, и мельком взглянув Голицыну в глаза.

И, пройдя в ту комнату, где стояли кровати, стала стелить постели. В дверном проёме, между сенями и комнатой, дверей не было. И Голицын видел в этот проём,  иногда появляющиеся фрагменты крупной упругой хозяйкиной ноги под колышущимся, и поднимающимся, при её наклоне, коротком сарафане, подол которого был отделан широкой лентой крупноячеистых рюш..   

-         Теперь не время, конечно, - с неловкостью произнёс Мессир, посылая свою неловкость, громким звуком, в их будущую спальню, - но лучше поздно, чем никогда. Вас как зовут-то?

-         Меня зовут – Зоя, - сказала она  своё имя округло и нараспев, - А вас как кличут?

-         Меня зовите просто – капитан. А моего друга, зовут – Пётр, если вы забыли.

-         Я-то не забыла, а вот он, видать, забыл, раз вам-то не назвал меня.

-         А мы и не спросили, не успели, - сказал и тут же наступил на свои слова Мессир, начав новую свою мысль, - так вот, Зоя, у вас найдётся, чем нас покормить, в смысле – домашней еды? А мы вам за всё заплатим, сколько скажите, - и он застыл, в ожидании ответа.

-         Господи, какая там плата. Что мы, на этом зарабатываем, что ли.

-         А на чём же вы зарабатываете? – спросил Мессир, сдвинув брови, после предыдущего её ответа.

-         Ну, у людей огороды. Да мало ли - кто как приспосабливается. Лично я – шью. То есть – портняжничаю.

-         На дому?

-         Ну, а где же! Обшиваю своих сельчан. Женщин, конечно.

58.

-         А налоги платите?

Голицын вонзил свой жуткий взгляд в Мессира. Но Зоя ответила капитану очень даже весело:

-         Ха-ха, если нам ещё и налоги платить с этих копеек!.. Тогда  пусть нас всех и вовсе закроют – забьют досками, крест на крест, как в войну, и напишут: «все ушли на фронт». А сами – улетим куда-нибудь – на Марс.

-         Анекдот был такой, ещё в Советское время, - встрял Голицын, - собрал председатель колхоза общее собрание колхозников и говорит: «Товарищи, наш колхоз перевыполнил план по сдаче зерна государству, и нам прислали из центра

большую премию. Так вот, у кого будут какие предложения – на что нам истратить эту самую премию?» Ну, тут поднялся такой гвалт предложений!.. Кто говорил:

«давайте построим детский сад», кто: «школу», кто-то предлагал «поделить эти деньги на всех». В общем, до драки дошло. И только один сидит, и спокойно держит руку вверх – колхозный сторож дед. Кузьма. «Тихо» - крикнул председатель, зазвонив в колокольчик. Собрание смолкло. «Вот, дед Кузьма хочет сказать своё предложение. Он человек старый, с богатым жизненным опытом,

послушаем его. Говори дед, что ты предлагаешь?» Дед встал и говорит: «А давайте, на все эти деньги накупим дихты, построим аероплан, и улетим к едрени матери».

Она снисходительно посмеялась, и сказала, - Вот, вот.

-         Пойду, полюбуюсь видом на море, - всё так же громко сказал Мессир.

-         Отсюда моря не видать, отсюда, только Дон и видно, - с грустинкой в голосе проговорила она.

-         А вот мы поглядим, - и с этими словами Мессир вышел вон.

       Во флигеле наступила напряжённая тишина.

Голицын зашуршал своей сумкой, открывая её замки, и ища, растерянной рукой, сигареты. Наконец, нашёл. Закурил.

-         Ну, вот, - сказала она, выйдя из комнаты в сени, и поправляя гребень, у закрученной на затылке, широкой косы, - ваши кровати и готовы. Можете уже и отдыхать.

В тесноте этого флигеля и этих сеней, она возвышалась над ним как гора

-         Спасибо, - поблагодарил он, боясь поднять на неё свои глаза.

И снова стало тихо. Даже не было слышно их дыханий. Замерло всё вокруг них и в них самих. И в этой нервно-паралитической тишине – пахнуло запахом её тела – это был запах степных трав, распаренных полуденным солнцем, перемешанный с запахом парного

молока и женского, эфирно-лёгкого запаха утреннего пота, натомлённого за ночь, в одинокой свежезастеленной постели.

«Нет, она не замужем» - промелькнуло у него в голове.

-         Вы, Пётр, свои носки забыли здесь – под матрасом. Я их выстирала и сохранила. Заберёте потом.  Пойду на стол собирать.

      И она вышла. А у него кровь прилила к голове.  Ему пришло на память, как он вспомнил об этих носках – потом, по приезде домой. И какой он выдержал скандал от Светланы Николаевны, которой он рассказал об этих дурацких, забытых носках. И как та, заподозрила его в намеренной забывчивости, что он специально забыл свои носки у этой

вожделенной до мужского пола, развратной женщины. С чего она черпала свои выводы и насчёт забытых носков, и насчёт вожделенности этой женщины, он тогда понять не мог.

Не было к тому никаких видимых причин. «Всё же у баб есть какое-то особое чутьё» - резюмировал он и, переведя дух, встал, и вышел во двор – на воздух.

     Капитан сидел на самом высоком месте двора, возвышаясь над флигелем, у забора, на табурете, нога на ногу, и любовался донскими просторами.

     И вдруг вонзились в голову Голицына тысячи острых иголок. И так ясно вспомнился ему тот поздний тёплый летний вечер, когда он сидел вот на этом самом месте, где сидит

59.

теперь Мессир. А тогда, рядом с Голицыным сидели Зоя и Светлана Николаевна, и тихо говорили о чём-то друг с другом. Он же – Голицын бездумно смотрел вдаль – в дышащую свежестью темноту бескрайнего задонья. Но потом, он поднял глаза в усеянное звёздами

небо, и увидел летящую, среди них, звёздочку. Сначала-то он просто смотрел на неё, как на летящий очень высоко в небе самолёт. Но потом, вдруг, осознал, что скорость-то была необыкновенно быстрой. И не успел он тогда и подумать об этом, как звёздочка та – остановилась, и как бы подморгнув ему, так же быстро полетела дальше, и скрылась, за заборами и домами, что чернели у него за спиной.

     Голицын очнулся от воспоминаний, и огляделся.

Мессир сидел на том же месте, и молча любовался задонскими просторами, как ни в чём не бывало.  

Хозяйка у своего дома мыла овощи.

    Открыв калитку, вошёл боцман, с прошмыгнувшим, впереди него, котом.

-         О-о! – заорал боцман с порога, - колодец! Какая прелесть. Я страшно хочу пить! Мне во сне снилась колодезная вода! 

-         Это не колодец, - разочаровала его хозяйка.

-         А что же это? Я же вижу – это колодец.

-         Да, по форме, это колодец. Но в нём донская вода, набранная туда в ночь на Крещение.

-         Как это? На какое крещение? – недоумевал боцман.

-         На Крещение Господне – девятнадцатого января, - пояснила хозяйка, - но вода очень чистая, свежая и холодная, попробуйте.

Голицын уже знал эту историю о воде, и только улыбался, наблюдая за боцманом. Мессир же делал вид, что вообще ничего не слышит. Боцман отложил в сторону, мешающие ему, красные папки, открыл створки «неколодца», с грохотом спустил в его глубину пустое ведро, привязанное верёвкой на круглый брус с рукояткой, и стал обратно крутить рукоятку бруса, наматывая на него верёвку, и таща из глубины полное ведро воды. Вытащив ведро, и расплёскивая из него воду, боцман приложился к нему губами, и стал пить большими жадными глотками.

-         А-а-а,  - довольно зарычал боцман, отпав от ведра, - какая прелесть! – и не долго думая, он окатил себя водой из ведра, как был – в белой сорочке, с головы до ног, - ничего, высохнет. Лето на дворе, - успокоил он всех и самого себя. И снова обратился к хозяйке, - Здрасьте. Будем знакомы – боцман Дуля, - и он поклонился хозяйке. – А вас, простите, как зовут?

-         Зоя, - ответила та, занимаясь овощами.

-         Так вот, Зоя, у вас отличная колодезная вода!

-         Эта вода, из Дона набранная, - снова пояснила ему Зоя.

-         Не смешите меня. Я старый донской волк и я-то знаю, что такой воды в Дону давно нет.

-         Так – нет. А на Крещение, она – такая. Вот – на Крещение, мы и нанимаем водовозки, которые, всю ночь и день, закачивают в свои цистерны воду с Дона, и развозят по дворам, заполняя наши земляные цистерны, - подробно описала она боцману всю Крещенскую водную процедуру.

-         И она весь год вот в такой сохранности и остаётся?! – не унимался тот.

-         Да, - коротко ответила она.

-         Вы, боцман, лучше бы помогли Зое, по хозяйству, - раздался издалека голос капитана, - не забывайте, что вы ещё и корабельный кок, на судне Кука, - разбавил он лёгкой шуткой своё указание.

-         Слушаю, капитан. Всё будет в ажуре, - потирая руки, ответил боцман.

А, куривший у флигеля Голицын, обращаясь к Мессиру, сказал, - А чем вы будете с хозяйкой расплачиваться? Своими фальшивыми купюрами?

60.

-         Но если нам больше не чем расплатиться, - тонко съязвил ТОТ, - мы найдём нефальшивые деньги. Хотя, все они, в сущности, ничего не стоят. Игры без них нет. - И на этих словах, ОН подал, сидящему перед НИМ, на задних лапах коту,

какой-то непонятный знак рукой, с перстнем на безымянном пальце, и кот, мяукнув, с места пустился «вскачь», лихо перепрыгнул забор у калитки, и исчез за ним.

     Часа в четыре они сели обедать. Стол накрыли во дворе, за флигелем, в маленьком фруктовом саду, под вишней. Здесь была тень и отсюда, с высоты, хорошо был виден Дон с его низким пологим левым берегом. Козырным блюдом стола был парующий в тарелках,

со своим специфическим домашним ароматом, борщ. Огромная эмалированная чашка салата из нарезанных свежих помидоров, огурцов, зелёного лука, присыпанного свежим укропом и петрушкой, и заправленного пахучим подсолнечным маслом, стояла в центре стола. Рядом, лежало блюдо, с горой красных сваренных с высушенным укропом, раков. А с другого края, стояла большущая сковорода полная жаренной румяной картошки, рядом с которой, была такая же большая тарелка с мелкой хорошо прожаренной разнорыбицей. И ко всему этому, хозяйка принесла запотевшую - из холодильника

бутылку «Московской» водки, и поставила её в самый центр стола. Бутылку распечатал боцман, который и наполнил стоявшие на столе гранёные стопки. Он же и произнёс первый тост

-         Ну, за хорошее знакомство и со свиданьицем!

Все чокнулись стопками, и выпили. Кроме Голицына.

-         А вы, всё также – не пьёте? – спросила Зоя, севшая рядом с Голицыным.

-         Не пью, - скучно ответил тот.

-         А ваш борщ – из мозговой косточки? – поинтересовался Мессир.

-         Точно, - ответила хозяйка, взглянув на капитана, - а вы, видать, разбираетесь в борщах, чего по вам не скажешь.

-         Приходится, - пожаловался капитан, - по долгу службы.

-         А-а, ну, да, - согласилась Зоя.  - А что это вы всё в очках, больные, что ли? – ещё одним обстоятельством поинтересовалась она.

-         Что ли, - подтвердил её догадку капитан.

Боцман «рубал» борщ, не отрываясь ни на миг от своей тарелки, втягивая его из ложки в рот, таким громким звуковым сопровождением, что переговаривающиеся, в это время, за столом, с трудом слышали друг друга.

А Голицын, посматривал, то на красных раков, то на Зою, искоса. Эти раки изображены на его картине «ХУТОРОК». Они рассыпаны там по полу, поскольку, стол был перевёрнут, и эти красные раки выполняли у него роль крови, которую он не хотел рисовать. И ещё там был расколотый и растоптанный ногами красный арбуз.

-         Эх, жаль, что арбузы ещё не подошли! – громко воскликнул капитан.

Голицын вздрогнул.

-         Да, - отозвалась хозяйка, - арбузы ещё не поспели. Рано им ещё.

Голицын посмотрел на налитую ему стопку. Слегка наклонился над ней, но так, чтобы никто не заметил этого, и понюхал её содержимое. Пахло знакомым запахом водки. «А

что» - подумал он – «Что если развязать себе руки? Вот, рядом сидит та самая Зоя. Значит, это судьба меня ведёт? Подарки мне преподносит, а я».

      И тут, в голове его ударили глухие литавры, всё, реально окружающее его, исчезло. Голова наполнилась тускло красными точечками. Из них выплыла живая картина двора перед жёлто-грязным трёхэтажным домом. Во дворе стоит машина «скорой помощи». Из углового подъезда этого дома выходит он – Голицын, а за ним два санитара, в белых халатах. Он заходит в кузов «скорой помощи», а рядом с ним женщина. Но она уже не рядом, как ему кажется, она уже около – она, просто, сопровождает его. В нос ему ударил противный, ещё не совсем обозначившийся, незнакомый запах незнакомой больницы. Но

61.

вот, в голове его что-то щёлкнуло, картина с красными точечками рассеялась, перед лицом его была рука Мессира, с золотым перстнем на безымянном пальце, со сверкающим бриллиантом внутри. Рука щёлкнула средним пальцем о большой палец и удалилась.

Мессир стоял, возвышаясь над столом, и говорил, обращаясь к хозяйке:

-         Зоя, но хоть вы на него повлияйте! Водку не пьёт, женщин любить перестал, а в результате – перестал любить жизнь. Ну, что это за жизнь?!

И Голицын заметил, что лицо Мессира страшно напряжено, оно стало белым, как мел. Он, явно, с чем-то или с кем-то невидимым боролся. И, видимо, проигрывал, потому что от

него сквозило злом. Но ОН быстро оправился, заметив оцепенение окружающих, улыбнулся, лицо – из белого сделалось томно-бледным, ОН взял одного большого рака за клешню, и сел на своё место.

-         Господи, - нарушила нелепую тишину Зоя, - ну, не пьёт и не надо. Не пьёт и хорошо.

Мессир вновь побелел лицом, но уже не так явно. ОН, с хрустом, выломал клешню у рака, и стал грызть её своими мраморно-белыми зубами.

 

-         Что сидим-то, как у тёщи на блинах, - не выдержал боцман и, взяв рукой бутылку, наполнил стопки, - давайте-ка – по второй.

-         Вот, это правильно, - весело поддержала его хозяйка.

И они чокнулись, и выпили, не обращая внимания на двух насупившихся мужчин, за столом. После чего, она залепетала, адресуясь, почему-то к капитану:

-         Масло анисовое принимать в пище надо. Это придаёт мужчинам и женщинам желание к соединению. И любовь горячит, согревая всё нужное. А ещё трава «косая железнянка» - ростом в локоть, собой красновата, цвет жёлтый или

багровый, листочки ёлочкой, а растёт по брусничникам вдоль земли. Хороша та трава: у кого кутак не стоит, пей в вине и хлебай в молоке – станет, даже если десять дней не стоял.

Боцман расхохотался. Капитан улыбнулся. А их единственный пассажир заёрзал на своём табурете, угнув голову.

-         Чего вы хохочете, это в «травнике домостроевском» сказано. У Сельвестра-то.

Лицо хозяйки сделалось пунцовым, глаза её заблестели, губы стали пухленькими, а над верхней губой, у самой её кромки, прорисовалась испариной женская щетинка.

-         Хозяйка, а хозяйка, - обратился к ней боцман, отхохотавшись, - а где же твой хозяин?

-         Утоп, царство ему небесное.

-         Как утоп? – остолбенел от неожиданности боцман.

-         Так вот. Очень даже просто. Покончил с собой.

-         Да ты что, - ещё больше изумился боцман.

-         Ох, - вздохнула она и на мгновение задумалась, - давно это было, ещё в «послеперестроичные» времена. Ревновал он меня страшно. К каждому столбу

ревновал. А я, в те времена-то, в «челночную» жизнь ударилась. В Ростов за товаром ездила. А то и в Москву. И даже в Турцию мне протеже делали. Да. А что

было делать? Надо было как-то выживать, в те времена-то, вы вспомните. Как-то все всё сразу забыли. А вы – вспомните! Тогда и осуждайте.

И у неё на глаза навернулись слёзы. Но, проглотив, так внезапно возникший в горле горький комок, она перевела дух и продолжила:

-         Фу. Был у нас тогда баркас. Так он с этого баркаса. Только крикнул людям на берегу: «Скажите моей суки, что я её любил!». И всё. А я в Турции была -грешница, - по-казачьи ударила она первую букву последнего слова. 

 

62.

Зоя посмотрела в сторону Дона, подперев правую щеку руками, и, облокотившись на стол, сказала, - Наливай, выпьем третью, не чокаясь, за хозяина.

Боцман наполнил стопки, и они выпили, не чокаясь.

-         Стало быть, вы – молодая вдова. Как в той песне.

-         Да-а, как в той песне.

И снова глядя в сторону Дона, она вдруг запела протяжную, доставшуюся по наследству, песню: «Ой, да разродемая моя, да и сторонка, ой да неувежу больше я ж и, да и тебя…»

Голицын, к его удовольствию, знал эту песню, и подпел ей. А она, не ждавшая такого, явно обрадовалась, и при этакой голосовой поддержке, даже задишканила, в нужных местах этой песни: «Ой, да не увежу, голоса, да и не вслышу, в саду вот и соловья…»

Песня у них хорошо выходила: голоса гармонично сливались и, даже, иногда возникал тот удивительный звон, который дорогого стоит.

Боцман заслушался. А Мессир, вроде улыбнулся, и отбросил, изгрызанную им,  раковую клешню, к чёртовой матери. 

Песня кончилась.

-         Ну, Пётр, уважили. Никак не ждала от вас. Жили у меня тогда, со своей-то, тише воды-ниже травы, - проговорила она, оглядывая его лицо, и добавила, посмотрев

ему прямо в глаза, и приглушив свой голос, - хотя, от вас - много чего можно ждать.

И на этой её фразе, они оба замерли, глядя в глаза друг другу.

-         А я вот здесь, под этой вишней, подсак свой чинил, - проговорил Голицын, не отводя своих глаз от глаз Зои, - подсак мой разболтался, так я нашёл у вас в сарае хорошую толстую алюминиевую проволоку, плоскогубцы, и укрепил его как следует, на рукоятке.

-         Правда? А я и не знала, - тихо обрадовалась Зоя.

-         Да, - подтвердил Голицын, - я всегда беру с собой подсак. Рыбаки смеются, мол – на крупную рыбу нацелился. А я говорю словами Пантелея Прокофьевича: «не заважит». Потому что, были у меня случаи, когда я приходил на рыбалку без подсака и, как назло, попадалась на крючок хорошая рыба, и уходила, как только я подтаскивал её к берегу. Вот тогда-то и кусаешь себе локти, да достать не можешь.

И Зоя с Голицыным снова замерли, глядя, друг другу в глаза.

      Но тут, со своего места поднялся капитан, и громко сказал, - Ну, спасибо хозяйке за такое царское угощение!.. Засиделись мы. А ей, после нашего столь сытного обеда, ещё и убираться надо.

-         Да что вы, - всполошилась хозяйка, - сидите! В кои-то веки.

-         Боцман, - снова оборвал её капитан, окликнув боцмана.

-         Слушаю, - боцман встал.

А Мессир потянулся рукой к красным папкам, положенным ИМ, перед обедом, на перевёрнутое ведро в саду.

-         Мы с Петром Григорьевичем сейчас пойдём по своим делам. А вы здесь, во флигеле, устроите себе послеобеденный отдых. Ещё вздремнёте. Я думаю – возражений нет, - направил он свои зеркальные очки на боцмана.

-         Никак нет, - довольно ответил тот.

-         А вот это, - и ОН достал из папки экземпляр какой-то пьесы, - когда проснётесь, прочтёте, - и ОН вручил боцману этот самый экземпляр, как какой-нибудь важный пакет с донесением.

-         Что это?? - прочитав заглавие, недоуменно и дрогнувшим голосом, спросил боцман.

-         Это пьеса нашего друга, - указал Мессир своей тростью на Голицына.

-         «Каракуба», кажется, знаю, - рассуждал боцман, - где-то, по-моему, на Донбассе – станция была такая.

63.

-         И ещё, Каракуба переводится как «чёрный город», - пояснил ему капитан.

-         А что такое «трибадия», - произнёс по слогам боцман, - не знаю.

-         Это, когда женщина любит женщину, - старательно объяснил капитан.

-         А зачем это мне?? – недоумевая, пробасил боцман.

-         Это мне надо, - настоятельно сказал Мессир, - я хочу, чтобы вы прочитали это. Вам ясно?

-         Так точно, капитан, - вымолвил боцман, с подозрительным прищуром.

-         Выполняйте.

-         Ой, и я хочу прочитать это, - сказала хозяйка низким голосом.

-         А вам это не надо, - по инерции, командирским тоном, ответил ей капитан. А затем, переменив этот тон, на загадочно доверительный, и сделав лёгкий реверанс в её сторону, сказал, - А вы, мадам, готовьтесь к вечернему «Бал-маскараду», куда мы и приглашаем вас, с Петром Григоричем. Готовьтесь, он зайдёт за вами. - И, обращаясь к онемевшему автору, сказал, - Пойдёмте, Петр Григорьевич, нам пора, - и вручил ему в руки одну из его красных папок с пьесами.

«Куда пора? Зачем пора?» - думал Голицын, и ничего не понимал. И вот так, ничего не понимая, и обняв рукой свою папку, он двинулся с места, увлекаемый Мессиром, и пошёл за ним.

       И они вышли из калитки, и пошли по городу, двигаясь вверх от Дона. Путь их пролегал не по пешеходным тротуарам, которые здесь были местом перед частными домами, а по дорогам, которые здесь были широки и мощены по-разному: где какая-то мелкая чёрная тырса, где жужалка, где просто – земля, а где и булыжные мостовые. Когда они вышли на асфальт, то поняли, что это центр города. Они уже прошли местный универмаг, с высоченными ступеньками, когда Мессир вдруг резко остановился, и сказал: «Стоп». ЕГО взгляд привлекла небольшая группа людей, собравшихся у какой–то афиши приклеенной к стеклу витрины. Мессир, а за ним и Голицын, подошли поближе к этой разновозрастной людской группе. И тут, Голицын увидел эту афишу, выполненную на

глянцевой фирменной бумаге, где на чёрном фоне, красно-золотым изысканным шрифтом было написано следующее:    

сегодня и больше никогда, проездом в Амстердам

диджей

КОТ-ШОП-БОЙЗ

даёт

Б А Л – М А С К А Р А Д

НА ЯХТЕ

суперкласса

шикарные маски даются бесплатно и насовсем !!!

начало в 22.00. часов.           Билеты продаются у местного причала, цена – 50р.

В  КОНЦЕ  БАЛА  -  ПРАЗДНИЧНЫЙ  ФЕЙЕРВЕРК

 

-         Что это? – тихо спросил Голицын, обернувшись к Мессиру.

-         Работа, - холодно ответил тот.

-         Какая ещё работа?! - с паническим злом произнёс Голицын.

-         Хз, «удивительный вопрос – почему я водовоз», - иронично процитировал Мессир слова из советской песни. – Вы же сами пожелали, чтобы мы расплатились с Зоей настоящими российскими рублями. А где я их возьму как не у граждан этого же городка.

-         Лихо работаете.

-         А как же. Пойдёмте дальше посмотрим, - и ОН зашагал через площадь, к какому-то кафе, где стояла толпа поболее.

 

64.

-         А я думаю, куда это кот запропастился, даже на обед не остался, - говорил Голицын, едва поспевая за Мессиром.

-         Молодец Седой, оперативно сработал. А главное, со знанием дела.

Они подошли к этой толпе, которая состояла в основном из молодёжи, и которая тоже собралась у котовской афиши приклеенной на стене, у входа в кафе. Молодые люди обсуждали информацию, свалившуюся на них со страницы афиши.

-         Та нет, это какие-то прогоны, - сказал один из них, нараспев и в нос, но не по-французски.

-         Какие прогоны, - залепетала девушка, лет шестнадцати, - ты прикинь какая отпадная реклама!

-         Да, тут одна бумага чего стоит, - поддержал её юноша в диоптрических очках и светлых шортах.

-         Да вон, Шабалиха видала эту яхту. В хлебном, бабам рассказывала. А мне мать сказала, - вмешался в спор паренёк в чёрной майке с английской надписью.

-         Ну, и чо она рассказывала? – спросил тот, что нараспев.

-         Говорит, что таких! ещё в жизни не видала. Крутая яхта.

-         Вы как хотите, а я пойду на бал, - выпалила девушка лет шестнадцати.

-         Ты что – пятьдесят целковых, - грубо пробасила длинная барышня в очень короткой юбке, делая ударение на первый слог последнего слова.

-         Ха, что ж это тебе – мороженое в этой кайфушке лопать. Это супер-яхта. Прикинь, как там всё. Пойдём, Гнилой, - обратилась шестнадцатилетняя к тому, что нараспев.

-         Надо Малахаю сказать, - пропел тот, - пусть он с ними разберётся, а потом уже прикидывать, что к чему.

-         Да что им твой Малахай, - сказал юноша в очках.

-         Не скажи, - возразил тот, - под Малахаем вся ментовка ходит.

Мессир посмотрел на Голицына и, оценив его состояние, сказал:

-         Веселей, господин художник! Вся жизнь – игра! Хотите мороженого, я угощаю. – И он обратился к тому, что нараспев: - Гнилой, тебя как зовут?

-         А что? – насторожился тот, оглядывая капитана с ног до головы.

-         Дело есть, - коротко пояснил капитан.

-         Ну, Вася, - прогундосил Гнилой.

-         Ну вот. Ты Вася, а я хозяин яхты. Найди, Вася,  Малахая, и скажи, что хозяин мороженое кушает, и его дожидается. Всё понял?

-         Да.

-         Выполняй. – И обратился к Голицыну, - пойдёмте, маэстро, мороженое кушать.

        И они вошли в маленькое неуютное помещение «кафе-мороженое». Сели за столик. Заказали по двести пломбира с фруктовым наполнителем, и стали потихоньку, чайными ложечками, есть его. Но не успели наши посетители съесть и половины порции, как в кафе

вломилась целая братия горячо дышащих молодцов, во главе с чёрномаечником, лет тридцати, с позолоченным крестом на груди и золотой цепкой на шее.

-         И кто же здесь «хозяин»? – спросил он, оглядывая заезжих гостей.

-         Я хозяин, - ответил Мессир, продолжая вкушать мороженое из чайной ложки. – А я с кем имею честь? – не отрываясь от мороженого, поинтересовался ОН.

-         Малахая звали? – в свою очередь поинтересовался тот.

-         Звали, - ответил Мессир.

-         Так я – Малахай, - сказал Малахай так, как будто он был самим дьяволом. Правда, белки его глаз  были и в самом деле красны, а зрачки бегали как угорелые.

-         Малахай? – не глядя на него, спросил Мессир, и тут же предложил, - присаживайся. Мороженое будешь?

 

65.

-         На кой оно мне, - ответил, присаживаясь к столу, Малахай, выказав свой нервный тик – невидимой шеей и огромной, налысо стриженой башкой. 

-         Спрашиваю конкретно, - сказал Мессир без разгона, - какие ваши базары?

Повисла пауза. Малахай снова повёл шеей вместе с башкой, глянул на свою голодную стаю «волков» и бросил им:

-         Идить туда. Все. Тама ждить.

И стая, медленно, но верно, выполнила его команду «идить туда», и вышла за двери кафе. Женщина – продавец и девочка официантка – сами скрылись с глаз, без особой команды.

-         Базар такой, - сказал он, дождавшись очистки помещения, - десять тысяч баксов.

-         Лохов разводишь? – спокойно спросил капитан.

-         Какие лохи?! Яхта крутая. Воды наши. Причал тожить – наш. Прикинь.

-         Причалу этому – сто лет в субботу было. Вода - от Создателя. А я – людям Праздник привёз.

-         Ха, я же тоже – не лох, - скривил он что-то вроде улыбки, отвесив нижнюю губу.

-         А я тебя и не лохую. Прикинь конкретно: цена билета – 50 р. Так? Так. Охотников найдётся человек сто, да и яхта больше не вместит. Считаем: пятьдесят на сто?. И

выходит грязью – пять тысяч рублей. Крокодиловы слёзы. Значит, если я даже отдам тебе половину, это будет – две тысячи пятьсот рублей. Вот такая выходит

-         конкретика. На напитках – такие же копейки. А у меня бесплатные маски, аппаратура, диджей, эксклюзивная музыка. Плюс – баснословной цены фейерверк, для меня. А для твоих земляков – красота на халяву.

-         Ха. А – эта!

-         Кто – «эта»? – не понял капитан.

-         Кто, кто, с - прищуром проговорил Малахай, - травка!

-         А что, есть клиенты? – поинтересовался капитан.

-         А что ж мы, на Марсе живём, - с патриотической обидой ответил тот.

-         Нет, травкой не занимаемся. И вообще, всё это – не мой бизнес. Это так – хобби, во время трудового отпуска, - обрезал тему капитан. – Значит, мой базар такой:

тысячу баксов, за услуги по безопасности мероприятия. Но в эту сумму замазываются все ваши городские, естественно – бюрократические, структуры.

-         Ха-а, - задрав башку, произнёс партнёр по безопасности, - это будет – две тысячи!

-         Ладно. На этом базаре и остановимся. Но смотри, чтобы меня больше никто не доставал: ни менты, ни пожарники, ни санэпедики – никто! За своё слово отвечаешь.

-         Отвечу, - сказал тот, поводя башкой в сторону

-         Маэстро, - обратился Мессир к Голицыну, - подайте-ка мне папку.

Тот подал Мессиру свою красную папку. Мессир, приоткрыл её, и извлёк оттуда две новеньких купюры, и отдал их, открывшему рот, Малахаю.

-         Нет базаров? – спросил Мессир.

-         Базаров нет, - ответил тот, вставая, и засовывая в карман чёрных фирменных штанов, полученные деньги. – Отдыхайте, - добавил он, и вышел из кафе.

       Расплатившись в «кафе-мороженое», из настоящей целенькой сотни рублей Голицына, хранимую им для покупки сигарет, спутники направились к причалу. Там их поджидал ещё один сюрприз - от кота. В конце причала, на фоне шикарной белой яхты с мачтами, под симпатичным красно-белым тентом-зонтом, на фигурном фирменном стуле от яхты, сидела девица с высокой причёской, с завитушками-висюльками и чёлкой из ярко-рыжих волос; в маячке серебряно-золотыми разводами, на тоненьких бретельках, и с глубоким декольте спереди и сзади, и в очень коротенькой светло-салатной юбочке..  На столике лежал вахтенный журнал, в который были заложены билеты на «Бал-маскарад», выглядывавшие оттуда своими кончиками. Девица вызывающе курила сигарету

 

66.

«Мальборо», пачка которой лежала на столике, рядом со сверкающей золотом, зажигалкой кота.

-         Здравствуйте, милая барышня, - приветствовал её капитан.

-         Привет, - ответила та, играя серебряно-золотистой босоножкой на своей раскачивающейся соблазнительной ножке, - а вы, я вижу, капитан этой яхты?

-         Видите правильно. А откуда ж вы такая взялись, среди этой деревенской декорации?

-         А я к бабушке приехала, из Ростова.

-         Землячка, - сказал капитан, обращаясь к Голицыну.

-         А я, между прочим, так и подумал, - с некоторой гордостью ответил тот, и внутри у него что-то ёкнуло.

-         А кто же вас нанял на столь ответственную работу? – поинтересовался, зачем-то, капитан.

-         Ваш диджей, - невозмутимо ответила она, и делово добавила, - он уже весь прикинутый – в маске, в шкуре.

-         Молодец диджей. А, кстати, как он с вами обходился, не хамил ли?

-         Нет, он очень даже хорошо обходился, - сказала она, загадочно улыбаясь и, подводя глаза под веки, - он даже мне понравился.

-         Так он же в маске, говорите! – удивился Мессир.

-         Ну и что, а внутри-то – мужчина. Я его интуитивно прочувствовала, - томно произнесла она и, расставив руки и, согнув их в локтях, она потянулась телом, хрустнув застоявшимися косточками и, выгнув свою грудь в сторону яхты.

-         Вот, какие девушки зря пропадают, - сказал капитан, с укором взглянув на Голицына, - а вы всё со своим Богом носитесь, - ОН взглянул на небо, и закончил, - как с писаной торбой.

-         А что, с Богом тоже хорошо, - вдруг, мило вставила девица.

Спутники разом глянули друг на друга, помолчали, и повернули свои головы в сторону рыжеватой бестии.

-         А что же хорошего, - спросил Мессир с вызовом в голосе.

-         Хорошо, что Он есть. Я Его чувствую. И Он мне помогает, когда надо, - просто и без обиняков аргументировала она.

-         Смотрите – какая Мария Магдалина, - удивился Мессир. – А вы что, Ему молитесь?

-         Нет, молиться я не умею. Так, как все: «Господи помоги». И всё.

-         Кстати, Мессир, - громко воскликнул Голицын, и осёкся, взглянув на оценку девушки.

Возникло маленькое замешательство, после которого капитан сказал, обращаясь к своему пассажиру:

-         Нам пора на корабль, маэстро.

       И они прошли по белому трапу на белую яхту

Но Голицын, не отставая от своей начатой мысли, достал ею Мессира, остановившегося на палубе.

-         Кстати Мессир, - повторил Голицын, подчёркивая автомат произнесённых им двух слов, - у меня к вам накопилось много серьёзных мучающих меня вопросов, а вы всё занимаетесь чёрте чем – сплошные трюки и цирковые номера! – говорил Голицын, нажимая на каждое сказанное им слово. – Кстати, например, о Марии Магдалине: почему Мессия, в такое тяжкое для него время, время раздумий и принятия решений – пошёл именно к ней, в её дом, и был там с этой падшей женщиной?

-         А вас куда тянуло, когда душа болела, - в его же тоне, с жёстким нажимом, спросил Мессир, - может в Профком или в Совет народных депутатов?! Вы задайте самому

67.

себе этот вопрос. Только без «дураков». Задайте. И если будет от вас полное ОТКРОВЕНИЕ, то будет вам и ответ. Будет и вам ОТКРОВЕНИЕ от вашего Бога. –

Закончил Мессир, сделав посылку тростью - остриём прямо в грудь собеседнику. И увидев широко открытые ясные глаза Голицына, расхохотался своим громовым смехом.

И только что Мессир отсмеялся, как услышал голосок девушки-билетёрши: «Товарищ капитан, тут вас милиция спрашивает».

-         Так, - сказал Мессир, - вертикаль местной власти начала действовать.

Капитан подошёл к левому борту, и увидел рядом с девушкой трёх блюстителей местного порядка.

-         Какие ж это товарищи, милая «Мария Магдалина», - заговорил капитан с высоты своего корабля, - это господа милиционеры - наша родная власть на местах! Здравствуйте, господа офицеры! – Мессир поднёс правую руку, с ленивыми пальцами, к козырьку своей капитанской фуражки.

-         Здравствуйте, здравствуйте, - ответили те вразнобой и с такой же ленью, с какой пальцы Мессира приветствовали их, под чёрным козырьком капитана крутой яхты.

-         Чем обязан столь высокому визиту, к моей скромной посудине? – использовал капитан штампованную реплику.

-         Обязаны, по долгу службы, проверить ваши документы, и осмотреть судно, - отозвался старший по званию.

-         Ну, если ваш долг того требует, милости прошу.

Но на борт судна взошёл лишь один – старший по званию - капитан милиции. Двое других, остались ждать на причале.

Мессир сел на диван рядом с Голицыным, отвалившись на спинку, положив ногу на ногу, а кисть правой руки на стоящую трость. К нему приблизился капитан, поднявшийся на палубу, и представился. Но ни Мессир, ни Голицын – так и не разобрали из его слов ни его должности, ни его фамилии.

-         Ваши документы! – теперь, уже чётко, как и положено, потребовал капитан милиции.

-         Ой, - всполошился Голицын, - а я свой паспорт оставил в сумке! – И он, почему-то, покраснел лицом, и стал сам себя облапывать руками.

-         Ну, что вы, маэстро, - успокоил его Мессир, - вы же положили свой паспорт в задний карман брюк

Тот, попнулся рукой в задний карман, обрадовано улыбнулся, сказал: «Точно» - встал с дивана, вытащил паспорт, и протянул его милиционеру.

-         Та-ак, - раскрыв паспорт, протянул капитан, - Голицын Пётр Григорьевич?

-         Так точно, - подтвердил названный субъект.

-         Род занятий? – продолжил допрос капитан.

-         Безработный я, - виновато ответил тот, - пятидесятый год рождения, кому мы сейчас нужны, - попытался он перевести беседу в дружеское русло.

-         Да какой же вы безработный, маэстро, - вмешался Мессир, и, обращаясь к блюстителю, сказал, - он свободный художник!

-         Такого нету, - со знанием дела сказал капитан, - «безработный» – такое есть; «свободный художник» – такого нету.

-         Да, но он работает как вол, только, все его шлюзы перекрыты. Нет хода. А нет хода – нет и дохода, - скаламбурил Мессир.

-         Та-ак, ваши документы, - протянул капитан свою руку к Мессиру.

-         А разве вас не предупредили, - глянув на протянутую руку милиционера, поинтересовался Мессир.

-         О чём, - в свою очередь поинтересовался тот.

-         О нашем Празднике, - ответил хозяин яхты.

68.

-         Нет. Никакого официального уведомления мы не получали, - сухо ответил капитан милиции.

-         А Малахай, - как пароль к пропуску произнёс это имя Мессир.

-         Не знаю никакого Малахая, - отрезал тот.

-         А по долгу своей службы, вы бы должны были его знать, - укорил его Мессир.

-         Здесь, вопросы задаю я, - как опытный эстрадный чтец, использует «штамп N9, так использовал штамп, из своей профессии, капитан милиции. – Ваши документы!

-         Н-ну, что ж, - сказал Мессир, - берите.

-         Что берите? – не понял тот.

-         Мой паспорт, - спокойно ответил Мессир.

-         Где ваш паспорт?! – занервничал блюститель.

-         Да вот же, я уже битый час держу его у вас перед глазами, - и Мессир указал, кивнув на кисть своей руки, лежащей на рукояти трости.

И действительно: и Голицын, и капитан милиции, увидели, сжимаемую пальцами Мессира, корочку сияющую золотой фольгой.

Милиционер несколько растерялся. Он долго моргал своими глазами, с силой зажмуривая их, точно зайчика от электросварки поймал.

-         Солнце дюже засвечивает! – вымолвил, наконец, он, - оно всегда у нас такое, когда на запад клонится. Весь город – прямо пылает!

Он взял из руки Мессира корочку, и раскрыл её.

-         Вы что, иностранец?

-         Я, - форсировал звук Мессир.

-         Вы, вы, - подтвердил капитан.

-         Я, я, - так же произнёс Мессир.

-         А-а, в смысле,.. ну, да. Я понял. А документики на яхту у вас имеются?

-         А вы что, водная полиция? – в свою очередь поинтересовался Мессир.

-         Никак нет. Но обстановку знаете? Мы сейчас живём в окружении международного терроризма! И вынуждены действовать, согласно плану операции «Антитеррор».

-         Да. Это серьёзно, - констатировал Мессир, - и достал из-за обшлага, своего чёрного с позолотой кителя, какой-то документ, - вот, - и передал его блюстителю.

Тот раскрыл поданный ему документ, своими глазами сфотографировал его в затяжном режиме, и, наконец, закрыл его, и, глянув на Голицына, сказал хозяину яхты:

-         Чрезвычайные обстоятельства требуют, чтобы мы, вдвоём с вами, то есть, я и вы.… То есть, вы и я, прошли в ваш служебный кабинет. – И, дрожащей рукой, вытащив

из кармана брюк, скомканный носовой платок, совсем другим тоном высказался в никуда, - И едрит твою мать, жарит-то как!

И действительно, с блюстителя порядка, пот полил градом, как будто у него под милицейской фуражкой была заготовлена клоунская груша с водой, для исполнения избитого трюка – пускания слёзных струй из глаз. Но груша эта прокололась, и вся вода полилась на лицо и на всё остальное бренное тело трюкача.

Мессир с достоинством поднялся с дивана, и направился в свою каюту. Капитан милиции проследовал за ним, не переставая обтираться своим носовым платком.

Пропустив милиционера впереди себя, Мессир громко сказал, обращаясь к Голицыну:

-         Пётр Григорьевич, когда я освобожусь, зайдёте ко мне, - и исчез за дверью.

       Буквально через мгновение милиционер вышел из каюты хозяина яхты и, продолжая обтирать свою голову и шею платком, не обращая ни на что своего бдительного внимания, спустился вниз, и сошёл на берег

Голицын же, как и просил его Мессир, проследовал к нему в каюту.

Хозяин, сидя в кресле, открыл коробку с сигарами, стоящую на столе, и предложил Голицыну:

 

69.

-         А давайте-ка, покурим сигары, друг мой. Присаживайтесь, и заберите свой паспорт.

-         И когда я его засунул в задний карман? Никогда я туда не клал паспорт., - недоумевал Голицын, засовывая паспорт обратно – в задний карман своих белых брюк.

-         Оставьте, это уже не суть важно. Лучше дайте-ка мне пару листиков из вашей папки.

-         А у меня здесь нет лишних листиков, - ответил тот, раскрыв папку.

-         Открепите от любой вашей пьесы, я сейчас же верну их вам обратно, - убедил ОН автора.

ТОТ открепил два листа от пьесы «Больные» и положил их на стол. Затем, взял из коробки сигару и, подражая Мессиру, стал её нежно поглаживать пальцами.

-         Друг мой, - нежно обратился Мессир к своему спутнику, и, наблюдая за его руками, - вы чувствуете подушечками своих пальцев всю прелесть сигарного тела?

-         О, да, - отозвался Голицын, - у меня очень чувствительны подушечки пальцев.

-         Это очень хорошо. А теперь, понюхайте её, стараясь уловить все тонкости и оттенки её запаха, а, уловив, пропустите этот аромат во все уголки ваших чувственных чакр.

Так они сидели какое-то время, нюхая свои сигары и поглаживая их. Потом, Мессир взял два листа, положенных на стол Голицыным, и стал их сворачивать. Долго и, с каким-то, особым удовольствием он проделывал это, на глазах заворожённого автора, потом, поднёс скрученные листы к сверкающему бриллианту своего золотого перстня, и бумага, в его руках загорелась.

-         Прикуривайте, - сказал Мессир, и поднёс руку с пламенем, ближе к Голицыну.

-         Что вы делаете, они же сгорят, - удивлённо проговорил тот, прикуривая сигару.

-         Всё же вы «Фома неверующий», - укоризненно сказал Мессир, и прикурил свою сигару.

А, прикурив свою сигару, и держа её в зубах, Мессир обнял огонь своими пальцами, распрямил листы, и, разгладив их на столе, вернул листы от пьесы её автору – в целости и сохранности, сказав при этом банальную фразу: «Рукописи не горят».

В каюте капитана было уютно, тихо и хорошо. И они курили сигары, сидя в креслах, наслаждаясь сигарным ароматом, тишиной и обществом друг друга.

Но наслаждались они не долго. Раздался стук в двери.

-         Да, да?! – отозвался на стук Мессир.

Дверь открылась, на пороге стояла девушка с причала. Спутники молча оценили её вновь, но, теперь, уже в полный её рост, с её восторженно стройными ножками да при такой-то коротенькой юбочке, да в таких-то золотистых босоножках на высоком каблуке. 

-         Хозяин, - мило улыбаясь, сказала она несколько скрипучим голосом, - к вам инспектор по противопожарной безопасности.

-         Детка, - удивился Мессир, - как это вы запомнили весь этот жуткий набор слов? Но учтите, милая моя «Мария Магдалина», доплачивать вам, ещё и как моей

секретарше, я не собираюсь. Меня и без вас обдерут здесь как липку, чувствую я. Зовите вашего пожарника.

«Мария Магдалина» исчезла, а на её месте вырос мужик в рыжем кителе с погонами и военной фуражке с красным околышем. В руках он держал пухлую красную папку. Пожарник вошёл во внутрь каюты, взял под козырёк, и что-то доложил хозяину яхты своим бубнящим произношением и таким же бубнящим голосом. Но ни содержания, ни, тем более, сути доклада, сидящие здесь понять не смогли, как ни напрягались.

-         Ещё раз, пожалуйста, - сказал, потерявший ориентацию, Мессир, - только помедленней и попроще, - попросил он.

 

70.

-         Абркдбрабракадабрадакадбраабракадабабаадрагидранта. Абракадабрадакадабра, адакрабададаатрадапажарной  абракадабрапасности. Арбакадабрадакадапрака,

абракадабрадакадабрака р-ре-ентабельно! – Всё это он произнёс быстро, не спотыкаясь.

Голицын, покатываясь молчаливым смехом, вышел из каюты вон.

Самое интересное, что вошедший был нисколько не пьян. И с ним не случилось солнечного удара. Он так разговаривал. Такая у него была дикция. Вот и всё.

Пожарник вышел из каюты капитана так же быстро, как и милиционер. И что интересно, он так же утирал пот, льющийся с него как с пожарного гидранта, носовым платком. Хотя, надо отметить, что на яхте было прохладно, благодаря отлично работающим кондиционерам.

     Потом, Мессира ещё посещали: санитарный врач, налоговый инспектор, уполномоченный какой-то береговой охраны, представитель природоохранной зоны, рыбинспектор и просто очур, срочно прилетавшие, откуда-то, на своих моторных лодках.  Все они требовали от хозяина яхты какие-то разрешения, справки, допуски и пропуски. И всем им, по одному, Мессир выдавал одну нужную им, абсолютно новенькую, бумажку,

которая тут же снимала все вопросы, и решала все проблемы, приводя их получателей в скрытый восторг.

     Мессир был весел, ОН смеялся. ОН даже снял свои зеркальные очки, не смотря на присутствие Голицына и довольно яркий свет в каюте. ЕГО закруглённый нос, с горбинкой, сделался совсем орлиным. Левый глаз его сиял прозрачной зеленью. А правый - то чёрной бездонной прозрачностью, в глубине которой возникал красный огонек, переходящий в жёлто-карий, то вовсе затухал, и проваливался в глубину глазной воронки, оставляя вид большой, зияющей чёрнотой бездны. 

Мессир смеялся! Это была ЕГО стезя, ЕГО стихия, одна из многочисленных граней ЕГО СОТВОРЕНИЯ.

Голицын тоже – с удовольствием смеялся, но скоро загрустил от чего-то.

Заметив это, Мессир укротил свой смех и произнёс:

-         Да, не сдержал Малахай своего слова. Не сдержал. Но обещал – ответить. Вы свидетель, - сказал ОН, обращаясь к Голицыну.

-         Только не надо меня впутывать в эти дела, - отрубил тот.

-         Нет, это я так, для поддержки чистоты своей совести.

-         Совести?? – удивился Голицын.

-         А вы думали - совесть есть только у вас? Напрасно. Она есть абсолютно у всех, но она всегда требует оправданья,  тех или иных поступков, от своего хозяина.

Наступила тишина.

И не стерпев этой тишины, и задумчиво-унылого вида своего собеседника, Мессир, снова, весело воскликнул:

-         Но что меня радует – так это то, что их властная вертикаль хорошо сплочена и работает без сбоев! Не смотря на то, что глава их Администрации отсутствует! Я его отправил на курорт, - доверительно сообщил ОН Голицыну.

 Голицын снова рассмеялся, и хохотал до слёз, вспоминая бубнящего пожарника.

А когда тот успокоился, Мессир серьёзно сказал:

-         А Малахай – ответит. - И надел свои зеркальные очки, поместив их в глубокой впадине переносицы, на горбинке носа.

 

* * *

     А в это время, боцман Дуля, немного поспав во флигеле, на выделенной ему койке, взял экземпляр пьесы, лежавшей на койке рядом, и, как приказывал ему Мессир, стал читать.

 

71.

 Пётр  Голицын

ТРИБАДИЯ  НА  КАРАКУБЕ

Драма  в  2-х  актах /с юродством/

Действующие лица:

ЛИНА – женщина 42-х лет;

ЛИКА – женщина 33-х лет;

ИВАН  ПЕТРОВИЧ – дедушка Лики, 73-х лет;

ЖОРА – его закадычный друг, 67-ми лет.

1-ЫЙ А К Т.

Перед нами внутренний интерьер хаты . Сейчас здесь темно,  лишь светится шкала маленького радиоприёмника да тихо звучит музыка на какой-то радиоволне, вперемежку с текстовой информацией.

            Раздаётся стук в двери и мужской голос: «Лина, Лина!» Дверь со скрипом отворяется и появляется чёрная фигура ИВАНА ПЕТРОВИЧА.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Лина. Лина-а. Лина Владимировна. /Проходит и останавливается у порога второй комнаты, где, впрочем, есть еле заметная точечка света, в углу под потолком – это лампадка под образами./ Ангелина Владимировна,.. это я – Иван Петрович. /Проходит в глубину тьмы,/ Ангелина Владимировна.

            В раскрытых дверях появляется чёрная фигура ЛИНЫ.

ЛИНА:  Кто здесь? /Пауза./ Я спрашиваю – кто здесь?!

            Раздаётся грохот и глухой звон чего-то упавшего и разбившегося вдребезги/.

ЛИНА /испуганно кричит/:  А-а-а-а!!! /Исчезает за дверями, кричит/ Иван Петр-о-вич!!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Я здесь! Я тута-а! Йитит твою мать! /Движется к двери./ Это я здесь! /Скрывается за дверями/.

Светает. Теперь мы понимаем, что это раннее утро. Слышится смех. Входит ЛИКА, а за ней ИВАН ПЕТРОВИЧ с ведром в руке. Они смеются.

ЛИНА:  Боже, как вы меня напугали.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А я проснулся и думаю сам себе – пойду-ка я пораньше, да побужу её.., а то ведь праздник сегодня – архаровцы колхозные могут налететь да молочко сдоить на водку.

ЛИНА:  Ха-ха, у дураков мысли сходятся! , я то же подумала и встала ни свет - ни заря.

/Смеются/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  От, будь ты неладный. Свет-то зажги.

ЛИНА:  Да нету свету, /щёлкает выключателем/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А приёмник работает.

ЛИНА:  Он от батареек. У меня свеча в руках, сейчас зажгу.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А я думал, пока из дома к тебе шёл, свет дали ради праздника – спозаранку.

ЛИНА/зажгла свечу/:  А может здесь - он уже и не праздник?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну что ты,.. День Победы! Что ты.

ЛИНА:  Так всё ж делим, никак не поделим: флот, язык, писателей. Так, ставьте ведро сюда, на табурет… Сейчас я быстренько солью, процежу…

            ОН ставит ведро с молоком на табурет. ОНА подставляет пустое ведро, накрывая и повязывая его марлей.

В окошки брызнул солнечный свет. Теперь мы видим перед собой, так называемые – большие сени /или вторые/, со старыми фотографиями на стене, с печью, которая служит

и перегородкой с комнатой - где мы видим икону, в левом от нас, дальнем углу. Сразу после иконы – у дальней стены: шифоньер. Впритык к нему, высокая кровать, стоящая второй спинкой, что в головах, впритык к тыльной стороне печи, /кровать с ещё не убранной постелью, после сна/, рядом с кроватью, в головах, старая этажерка из бамбука, с книгами и тетрадями. Посредине: поваленный стол с белой скатертью. В сенях, на печи

72.

горит свеча, на дальней стене – рукомойник/ На маленькой скамеечке стоит транзисторный приёмник. Вся хата внутри побелённая.

            ЛИНА, высокая стройная /изредка, слегка горбящаяся/ женщина, с крепкой поступью ног, одетая во всё чёрное /шерстяную кофту с длинным рукавом, юбку до щиколоток, ботинки и чёрный шерстяной платок, закрывающий её лоб, щёки и шею/, переливает молоко из одного эмалированного ведра в другое, через марлю.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/в расстёгнутой фуфайке, сапогах и фуражке на голове, проскальзывает в комнату.., поднимает стол и оглядывает полы вокруг себя/:  Ах, ты ж, ёж колючий!

ЛИНА:  Что там? Зачем вы туда прошли?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А с чем это баллоны были?

ЛИНА:  Какие баллоны?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, банки трёхлитровые.

ЛИНА:  С водой. Это я для сирени отстаивала. Что, разбились?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да. Мать честная! Надо тряпку и веник. /Собирает осколки/.

ЛИНА:  Вы осколки вон – в шлаковое ведро соберите.., а я сама там приберу.

            ОН берёт у печи ведро и идёт собирать осколки. ОНА приносит, из первых /маленьких/ сеней, трёхлитровые стеклянные банки, снимает с ведра марлю и большой белой кружкой наливает молоко из ведра в банки, закрывая их полиэтиленовыми крышками, и ставя на печку.

ЛИНА:  Утренняя зорька выдалась на славу. Небо ясное. Погода сегодня должна быть хорошей.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Это у нас на работе был один. Ребята были у нас заядлые рыбаки.., а он так – не интересовался.., но выпить был большой любитель. Вот этим-то, ребята и сманили его с собой на рыбалку, для смеха. Ага. Ну и поехали в ночь. Поужинали, с этим делом, как полагается, и ко сну укладываются.., а он видит, что ещё! осталось, какой же сон?!. А они ему говорят, - это на утренней зорьке – как полагается. Он, бедолага, всю

ночь вскакивал и будил их. А они ему, -  да спи ты, зорька ещё не началась! Ага. Просыпается он от страшного шума и мата. Они на него, - что ж ты нас не разбудил?! Зорька уже прошла! - А он со сна от солнца щурится, - Да ну её на хрен, вашу зорьку, её не поймёшь – то она ещё не началась, то она уже прошла!

            Смеются. ОН выносит во двор ведро с осколками; ОНА берёт тряпку, ведро, веник, совок, и идёт прибираться в комнату. ОН возвращается в сени, ставит ведро к печи и гасит свечу спичечным коробком, лежащим на печке.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/заглядывая в комнатный проём/:  Я принесу тебе баллоны, у меня их…

ЛИНА:  Да ладно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А что, они всё одно мне уже не нужны.

ЛИНА:  Вы лучше налейте из оцинкованного ведра пару баллонов воды, там за дверями. Пусть отстаивается.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Есть такое дело. /Выносит из малых сеней две трёхлитровые банки и льёт в них воду из ведра./ А зачем ты её отстаиваешь?

ЛИНА: Сирень люблю. Должна вот-вот распуститься.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Так я ж тебе про то и говорю – нашу воду-то ни к чему отстаивать.

ЛИНА:  Почему?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  По кочану и по нарезу. Отстаивают от хлорки, а её в нашей воде нет. А вот, что я слышал, так это то, что надо сирень в горячую воду ставить, до кипения доведённую.

ЛИНА /возвращаясь в сени, и ставя орудие уборки на место/:  Я знаю, но печь из-за этого топить глупо, а кипятильник у меня маленький, да и току у нас почти не бывает, не мне вам рассказывать.

73.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А у меня большой имеется.

ЛИНА:  Что7

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Кипятильник.

ЛИНА:  А-а /пошла с ведром и тряпкой во двор/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ /ей вслед/:  Могу принести. Дадут же свет хоть к вечеру-то. /Про себя/ йитит иху мать!

ЛИНА/возвращаясь, весело кричит и хлопает в ладоши/:  А-а-а-а!!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Что??!

ЛИНА:  Сирень распустилась!

ИВАН ПЕТРОВИЧ/шутя/:  Та ты с ума сошла.

ЛИНА:  Да-а!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, пропало дело.

ЛИНА:  Та-ак, сейчас застелим свежую белую скатерть, /моет руки под рукомойником/…

ИВАН ПЕТРОВИЧ/напевает/:  «Скатерть белая залита вином, все цыгане спят непробудным сном…»

ЛИНА/подхватывая песню, идёт в комнату/:  «Лишь один не спит – пьёт шампанское, за любовь свою – за цыганскую!.. /Теперь она заправляет постель/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А что ты всё в чёрном ходишь? Бабка Дуся уж год как померла,.. ещё в том апреле.

ЛИНА:  Можно подумать, я по бабке траур ношу. Я же не мужа схоронила, чтобы траур носить.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А кстати, замужем-то ты была или есть,.. всё никак тебя не спрошу?

ЛИНА/весело/:  У меня же два сына, Иван Петрович!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Та знаю. Хотя-а, не точно. Раньше, к бабке Дусе, на лето, приезжали разные внуки да правнуки… А какие, чьи… У неё ж – у старой – ничего не дознаешься – молчить да ворчить. Казачура ещё та.

ЛИНА/весело/:  Ха-ха-ха! А вы, каких кровей будете? /Вышла, взяла две банки с водой и понесла в комнату, поставила на стол/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Та и я ж – из донских. Аксайский я.

ЛИНА:  У-у, так мы земляки!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Как земляки?

ЛИНА:  Ну, я ростовчанка, а Аксай рядышком.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/задумчиво кивает/:  Да-а-а. /Перевёл разговор/, а коров-то, я смотрю, в хуторке совсем не осталось. Да-а. Сегодня, значит, Михею выпало пасти.

ЛИНА/останавливаясь в проёме между комнатой и сенями/:  Иван Петрович!.. А у вас есть?.. Ну,.. как их называют, /пытается вспомнить с помощью пальцев рук и ладони/… садовые ножницы, вот?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Хох, чудачка. Сирень срезать, что ли?

ЛИНА:  Да.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да я тебе её так наломаю.

ЛИНА/категорично/:  Нет. Я сама. Так есть у вас такие ножницы?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да руками сирень ломают, как ты не поймёшь. Ну, а потом уж – можно ножичком, для товарного виду.

ЛИНА/подбоченясь/:  А я хочу – садовыми ножницами. У вас есть или нет?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да есть, есть. Сейчас принесу.

ЛИНА:  Во-от, как раз и молоко отнесёте к себе, и ножницы принесёте мне, /ставит банки с молоком в сумки/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да и .., переодеться надо бы… В порядок себя привести. А то,  внучка нагрянет с поздравлениями,.. а я как чмо выгляжу.

ЛИНА:  Внучка,.. из Ростова, что ли?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну. Анжелика. Она каждое 9-е мая приезжает, поздравляет.

74.

ЛИНА:  Молодец. Хорошая у вас внучка. /Подаёт ему полные сумки/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/беря сумки/:  Купоны брать?

ЛИНА:  А, всё равно. Берите и купоны, и рубли.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А приёмничек бы выключила, зря сажать батарейки не надо.

ЛИНА:  Зря сажать людей не надо, Иван Петрович /подталкивает его ладошками в спину/, а батарейки – фуфельки, новые купим.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, ты даешь, /уходит/.

ЛИНА:  Даёт прокурор, а мы мотаем.

Пауза.

ЛИНА возвращается, проходит в комнату, снимает со своей головы чёрный платок, из-под которого хлынули золотые локоны волос, снимает чёрную кофту, вытаскивает из юбки чёрную комбинацию, снимает её и всё это бросает на кровать. Идёт в сени к рукомойнику, в чёрном лифчике и юбке, умывается, расчёсывается, глядя в небольшое,

висящее на стене, у рукомойника, зеркальце. Возвращается в комнату, достаёт из шифоньера белую плотную шёлковую блузку с длинным рукавом и надевает её на себя,

 заправляя её в чёрную юбку. Смотрится в зеркало - на двери шифоньера.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/входит, запыхавшись, с садовыми ножницами в руках/:  Лина! Вот я принёс ножницы.., вот, на печку кладу. /Лина выходит к нему./ А я побежал. Приехала внучка.., да так рано,.. я не готов, а она с огромным букетом цветов, с выпивкой, а с ней эти её – крутые - на машинах… И надо ж угостить… Так что, прости, я побегу.

ЛИНА:  Конечно-конечно. Мне больше ничего не надо.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Побегу /ушёл/.

ЛИНА/беря в руки садовые ножницы/:  Секаторы! – во-от, вот  то, что надо /рассматривает свою поднятую руку, изящно играющую с ножницами. Громче делает звук приёмника, из которого доносится какая-то лёгкая музыка, и уходит во двор/.

В хате никого нет. Но вдруг загораются лампочки и в сенях, и в комнате. И в хате стало вдвойне светло. ЛИНА возвращается с большой охапкой сирени, купаясь лицом в её цветах. Проходит в комнату и начинает расставлять ветки сирени, опуская их в воду. Потом, обращает внимание на громкую говорильню, по приёмнику, рычит, затыкая уши ладонями рук: «А-а-а!» Идёт, делает звук тише и возвращается в комнату, к цветам.

ЛИНА/видит вдруг, что горит лампочка/:  О! Солнце взошло, и свет дали.

            Раздаётся стук в открытые двери и женский голос: «Сосе-едка.» ЛИНА замерла в комнате.

ЛИКА,/входя в сени, неся перед собой большой кипятильник. На ней очень коротенькая юбочка светло-салатного цвета, золотой, приталенный жакетик, с длинным рукавом, серебряно-золотистые босоножки, на высоком каблучке. Рыже-красная высокая причёска, с коротким чубчиком и свисающими завитушками по краям лба. Она всегда выглядит молоденькой девочкой с осиной талией./ Где вы, соседка?!. Вам дедка кипятильник

передал! /Она проходит через сени в комнату, видит ЛИНУ,.. замирает на месте и.., как-то странно обмякнув, подкатив глаза, медленно оседает на пол/.

ЛИНА/бросается к ЛИКЕ, подхватывает её на руки и кладёт на кровать/:  Лика. Лика, что?.. Что с тобой?! Лика. Малявка! Боже мой, что же делать-то?.. /Заметалась по всей хате./ Господи! /Снова подошла к ЛИКЕ, приникла к её груди, послушала сердце/. Обморок. /Расстегнула на ней жакетик, достала из шифоньера лоскут, обмакнула его в

воду с сиренью и стала прикладывать лоскут ЛИКЕ к груди, ко лбу, снова к груди./ Маля-а-авка-а, Ну очнись же ты, а… Малявка!

            Шумно входит ИВАН ПЕТРОВИЧ. Он в белой сорочке, в светлых брюках и светлых туфлях, а на голове фуражка на выход.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну что, девчата, познакомились?!. /Проходит в комнату./ Это моя внучка!.. /Остолбенел от увиденного./ Что? Что случилось? Что с нею?

ЛИНА:  Обморок.

75.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Какой обморок?!

ЛИНА/вполголоса, твёрдо/:  Потеряла сознание.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Господи, боже мой!.. Да от чего ж?!.

ЛИНА:  От паров бензина.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Каких паров?..

ЛИНА:  От автомобильных выхлопов. Дорога вредной оказалась для её здоровья. Пошли бы вы домой, Иван Петрович!

ЛИКА/открывает глаза, тянется рукой к ЛИНЕ , к её золоту волос/:  Я знала… Я чувствовала…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Анжелика, девочка моя, что с тобой?!

ЛИНА /Лике/:  Так вы Анжелика?! О-о, какие у нас имена.

ЛИКА/Лине/:  Прости.

ЛИНА/подскочила/:  Иван Петрович, спасибо вам за ножницы… /суёт ему в руки ножницы и кипятильник/, и за этот дурацкий кипятильник!, его уже не надо. И… идите, вас там гости ждут. /Прошла – повыключала свет/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ /Лике/:  Как ты, Анжела? /Подаёт ей руку, подставляет плечо/.

ЛИКА,/Поднимается/:  Всё окей. Ноу проблем. Ой, сирень!.. Какая прелесть! /Опускает лицо в цветы./ А-а-а – весна-а! Но в комнате, почему-то, прохладно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А ты застегнись… И пойдём,.. а то там твои товарищи… За стол бы надо… - угостить людей.

ЛИКА:  А им пить нельзя – они за рулём.

ИВАН ПЕТРОВИЧ,/внимательно глядя в лицо Лики/:  Ты как, нормально, Анжела?

ЛИКА:  Да что ты дед суетишься, просто беременная я. Дорога растрясла,.. кипятильник «чижёлый»,.. вот меня здесь и…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Как бере… /внимательно осматривает её/??

ЛИКА/небрежно, но изящно отодвигая деда в сторону/:  А что ж это – праздник, а у вас ни пирогов,.. ни кренделей,.. никакого другого угощения… /проходит в сени, осматривая хату/.

ЛИНА/Лике/:  Что, начальник, условный рефлекс проснулся – шмонать потянуло?

ЛИКА/нараспев/:  Тянула не я-а-а.

ЛИНА:  А бурлаки. – На Волге.

ЛИКА:  Ага. На картине Репина «приплыли».

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Что вобще??.

ЛИКА:  Ладно, дедушка, пойдём, а то уж солнце к зениту. /Обняла его за талию./ Помнишь, как наша бабка Лена пела, /запела/: «Самолёт летел, колёса тёрлися – мы не ждали вас, а вы припёрлися»! /Уходят/.

                        ЛИНА, оставшись одна, постояла так, насупившись. Потом, широким шагом прошла к кровати и твёрдо села на неё. Лицо её серьёзно и сосредоточено. Но вот она резко встала, подошла к шифоньеру, открыла дверцу, посмотрела на своё лицо в зеркало, закрыла дверцу. Прошла к рукомойнику, побрызгала водой на лицо, похлопала себя по щекам ладошками. Вдруг шагнула к двери, захлопнула её и закрыла на крюк. Прошла в комнату, села на кровать. Потом, легла на неё – затылком на подушки.., но их много – целая горка,.. разбросала их по постели. Умостила голову. Глянула на сирень,.. вскочила,

понюхала цветы. Выпрямилась. Широко зашагала к двери, отбросила крюк, вышла в малые сени, хлопнула там дверью, загремела засовом, вошла в большие сени, захлопнула дверь, набросила крюк. Выключила приёмник. Пошла, легла на кровать. Стала бросать себя с одного бока на другой. Села. Потянулась к сирени, окунула лицо в сирень.

Выпрямилась. Встала, посмотрела в окошки. Открыла шифоньер. Стала доставать и рассматривать какие-то вещи. Сняла с себя юбку, бросила её на кровать.  Сняла с себя чёрные облегающие трусы и надела чёрные узенькие супертрусики  ; сняла белую кофту, бросила на кровать,.. поменяла бюстгальтер; надела пояс и чёрные сетчатые чулки –

76.

пристегнула их, надела туфли на высоком каблуке; стала крутиться перед зеркалом, делая какой-то лёгкий макияж и, поглядывая в окошки. Теперь, она сняла туфли, снова надела чёрную юбку, чёрную кофту, чёрные ботинки и обвязала голову и шею чёрным платком. Белую кофту, туфли и тёплые трусы прибрала в шифоньер, поправила постель, пошла, отперла первую, а затем и вторую дверь, вернулась в сени и начала возню с печкой, шуруя кочергой в поддувале.

Шумно входит Иван Петрович, держа в руках полные бутылки, а за ним ЛИКА с двумя плетёными корзинами в руках, нагруженных свёртками.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А мы к тебе, соседка!.. Не прогонишь?!. /ЛИНА испуганно оглянулась!/ Не имеешь права! Сегодня мой день –День Победы – имею права!

ЛИНА:  А как же… ваши гости?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А она их отправила. Пускай едут. /Проходит в комнату, ставит бутылки на стол/.

ЛИНА /шагнула в комнату за ним, взяла одну банку с сиренью/:  Иван Петрович, один баллон с сиренью – ваш. С праздником вас,.. здоровья и… всего доброго.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/взял банку/:  Я даже подбриться успел, /подставляет ей свою щёку/.

ЛИНА,/смеясь/:  Поздравляю, /целует его три раза в щёки/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А теперь – я тебя /тянется к ней губами/.

ЛИКА:  Алаверды.

ЖЕНЩИНЫ смеются.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Свои цветы я поставлю вон туда – на печку /идёт в сени, ставит банку./ Анжела, корзины разбираешь ты, поскольку знаешь – где, что.

ЛИКА разбирает свёртки и накрывает на стол.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Но сперваначалу выпьем мировую. Я? Натюрлих? Лина, давай стопки.

ЛИНА,/доставая из шкафчика, в сенях, стопки/:  Какую мировую?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Анжелка мне всё рассказала.

ЛИНА:  Что рассказала?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ/берёт у Лины стопки, поласкает их под рукомойником/:  Дорогая моя девочка, в нашей стране…

ЛИНА:  В бывшей нашей стране.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/ставит стопки на стол/:  Тем более, что в бывшей  - всегда: одни были по одну сторону колючей проволоки, другие – по другую её сторону.., а потом, менялись сторонами. /Наливает водку в стопки./ А тем более, вы встретились в тюремной больнице. Или, как у нас там говорят – на больничке.

ЛИНА:  У нас! там. Говорят.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Я, конечно, ничего не знал – у бабки Дуси никаким слухом не разживёшься…

ЛИНА,/передразнивая/:  Казачура ещё та.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да-а, ха-га. А уж о таких! вещах,.. ну что ты. И правильно. Поддерживаю. А то, что Анжелика работала медсестрой в спецбольнице, я, конечно,

знал,.. ну и что. Вас ист дас? Короче, берите стопки и выпьем мировую: мирись, мирись и больше не дерись.

ЛИКА:  Тогда уж надо пить на брудершафт /подходит со стопкой к ЛИНЕ/.

ЛИНА:  Я водку на брудершафт не пью.

ЛИКА:  У нас вот и шампанское есть.

ЛИНА:  Вот когда дойдёт очередь до шампанского, тогда и будет брудершафт, /выпила залпом свою стопку/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Вот и славно /чокается с Ликиной стопкой, пьёт/!

ЛИКА:  Я водку пить не хочу, /ставит стопку на стол/.

ЛИНА:  Откройте кока-колу.., для ребёнка. /Идёт в сени, берёт открывалку/.

77.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Угу, давай открывашку.

ЛИКА:  Почему-у – открывашку?… Открывалку.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Лине/:  Дай же хоть стаканы, какие для этой колы.., а то пролью.

/ЛИНА пошла, принесла стаканы/.

ЛИКА:  А что, у вас кто-то умер? Или у вас на Украине теперь так ходят, /указывает на Линыно одеяние/?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А я ей сёдня уже говорил. Ну, а теперь, за День Победы полагается! /Наливает/.

ЛИКА:  Может, гостям предложат сесть, вообще.

ЛИНА:  Сесть вы всегда успеете, как заметил выше ваш дедушка.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Та ну-у,.. вон весь колхоз растащили и ничего.

ЛИНА:  Ладно. Учитывая положение… Присаживайтесь, гости дорогие /подаёт два венских стула, себе табурет. Сели/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Лине/:  Ты хотела сказать: учитывая пожелания..

ЛИНА:  Нет. Я сказала, что сказала.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Н-ну, за Победу!

ЛИНА/заговорщицки/:  За нашу победу /чокается с Иван Петровичем/.

/ЛИНА и ИВАН ПЕТРОВИЧ пьют. Он закусывает. Она запивает кока-колой. Пауза/.

ЛИКА:  Хорошо сидим.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да-а-а /ест/.

ЛИКА:  Дед, у тебя ж там картошка варится.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Точно,.. а то эта вся иностранщина, не по нашему вкусу,.. хотя-а, ничего. Счас, сбегаю, принесу картошку.

ЛИКА:  Да ты ешь, пусть Ангелина Владимировна сходит.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да ты что, она же там ничего не знает, /удивлённо смотрит на внучку./ Ты чего??.

ЛИКА:  Ну, как же, одним бизнесом занимаетесь… Молочным, как я уже поняла.

ЛИНА:  Петрович, в Евангелии говорится, - не мечите бисер перед свиньями. Петрович, зачем мечешь бисер? Пойдём за картошкой вместе, /обнимает его, поднимает с места и, они идут к выходу. Она запела/ «Шумел камыш, дере-е-евья гнулись!..» /ЛИКЕ/, а ты, Малявка, пока «ради-ва» послушай, /включает на ходу приёмник/.

    Ушли. ЛИКА осталась одна. Она встаёт, смотрит в окошки, идёт в сени – недолго рассматривает фотографии на стене, оглядывается по сеням; идёт в комнату, открывает шифоньер, роется там, рассматривает какие-то вещи, опять роется.., закрывает шифоньер. Заглядывает под кровать. Смотрит в окошки. Делает приёмник тише. Снова открывает

шифоньер и залазит руками ещё глубже, слева, где полки. Снова закрывает. Ходит по хате, заглядывая в окошки. Подходит к столу, выпивает свою стопку водки, запивает кока-колой, идёт к двери, но быстро возвращается и садится на свой стул, принимая эпатирующую позу.

                        Входит ЛИНА  с бокалами в руках, без платка на голове и ИВАН ПЕТРОВИЧ  с парящим чугунком в руках.

ЛИНА:  Идёт картошка в чугуне и бокалы под шампанское!

ЛИКА:  Оригинально.

ЛИНА:  Да. Будем есть картошку прямо из чугунка.

                        /Иван Петрович ставит чугунок на стол/.

ЛИКА:  А масло-то у вас есть?

ЛИНА:  Никакого масла, это вредно для фигуры. Правильно я говорю, Петрович? /Коснулась щекой его щеки, проползла телом по растерянному Ивану Петровичу и усадила его на стул/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Н-ну-у, не знаю,.. кому как.

 

78.

ЛИНА,/обратив внимание на пустую стопку Лики/:  О! А кто-то без нас уже и выпил. Втихаря под одеялом. Малявка, что ли?.. Ма-ля-вка. /Села на колени Ивану Петровичу, лицом к ЛИКЕ, положив руку ему на плечи./ Петрович, ну зачем ты не снимаешь свою противную фуражку. У тебя ведь такие волнующие волны из волос на голове! /Сняла фуражку, надела себе на голову/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Лине/:  А что ты её всё Малявкой зовёшь?

ЛИНА:  Как, это её настоящее имя. На больничке её только так и звали – Ма-ля-вка.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Бу-удет вам, девочки.

ЛИНА:  Так что, Малявка, крутым бизнесом, говорят, занялась.., с крутыми на «мерсах» катаешься?

ЛИКА:  Да уж не молочко сцеживаю.

ЛИНА:  Ничего, скоро будешь сцеживать.

ЛИКА:  Я-а-а?!

ЛИНА:  Н-да. Своё молочишко - неизвестно чьим детишкам.

ЛИКА весело расхохоталась. ЛИНА встала, прошла по комнате, оглянулась и, тоже вдруг захохотала.

                        ИВАН ПЕТРОВИЧ налил себе стопку и молча выпил её.

ЛИНА,/успокоившись, Лике/:  Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

ЛИКА:  Банально.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Картошка стынет, /ест/.

ЛИКА:  А это ещё банальней.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Лина, может за тобой поухаживать?.. Неси тарелочку, я тебе картошки положу.

ЛИКА:  Ха-ха-ха.., ой, сейчас кончу.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/серьёзно, Лике/:  Кончай, внучка.

ЛИНА:  А я принесу тарелочку, /идёт в сени/.

ЛИКА:  Д-а-а, весёленькая компания.

ЛИНА:  Конечно, крутым между нами скучно! У нас, ведь, молочный бизнес. /Ставит тарелки с солонкой на стол./ - Нежный /берёт руку Ивана Петровича, вытирает салфеткой его пальцы, сверху вниз, и начинает их массировать своими руками./ Мы с любовью поглаживаем коровье вымя, спускаемся пальчиками к соскам и дратуем их, дратуем… Молочко прыскает в пустое ведёрко, аж звенит. Молочная испарина обволакивает ладошки,… а мы её слизываем язычком /берёт из тарелки, положенную Иваном Петровичем, картошку и эротично кушает её. Предварительно посолив./ Фу, какая пошлость /отбрасывает надкушенную картошку в общий чугунок/, есть картошку, когда рядом стоит шампанское, /обтирает руки салфеткой/!

ЛИКА молча сидит, насупившись и, с глазами полными слёз.

ЛИНА:  Иван Петрович, хватит жрать, когда рядом с вами - дамы! Для чего я бокалы принесла? Откупорьте шампанского бутылку, мы перечтём «Женитьбу Фигаро»!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  О! А как же! Счас мы!..

ЛИНА:  Куда-а! Грязными руками за шампанское. Ступайте и вымойте их, как следует.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Есть такое дело! /Идёт в сени к рукомойнику/.

ЛИНА/Лике/:  А что вы нам привезли под шампанское?

ЛИКА молча встала, достала из корзины кульки, поставила их на стол и

 села на свой стул.

ЛИНА/заглядывая в кульки/:  О-о.., какая экзотика. Иван Петрович, немедленно уносите свою украиньську картоплю на мою русскую печь… И всю остальную американьську жвачку туда же.

ИВАН ПЕТРОВИЧ,/унося вышеупомянутое/:  Есть такое дело.., только, что же я-то буду исть?

 

79.

ЛИНА:  Там, за печкою, у вас будет отличный англицкий аля фуршет! /Высыпает содержимое кульков на скатерть стола и оформляет, делает дизайн: из апельсинов, бананов, ещё каких-то экзотических фруктов и огромного кокосового ореха./ А здесь зелёный океан, жаркое солнце, бананы, кокосы и пальмы!.. И в них постель, раскинутая на ночь, а в ней жена французского посла!

ЛИКА:  И запах сирени.

ЛИНА/глянула на Лику и, не сводя с неё глаз/:  Петрович, принеси большой нож.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Несу, ваше величество.

ОН приносит нож, подаёт его Лине. ЛИНА медленно режет один апельсин на дольки и очищает одну дольку от кожуры.

ЛИНА:  Взрывайте пробку, поручик.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Слушаюсь. /С помпой, громко вскрывает бутылку, пробка в потолок, льёт шампанское в бокалы/.Ну, за милых дам!, как поёт этот толстяк.

ЛИНА/сквозь уголок рта/:  Вы поросёнок не хуже. Сделайте шаг назад.

        ОН отступает. ЛИНА в упор смотрит на ЛИКУ, и та начинает медленно идти к ней, как кролик к удаву. ЖЕНЩИНЫ чокаются бокалами, пьют на брудершафт. Долгий поцелуй. Пауза. ЛИНА тянется рукой к столу, берёт очищенную дольку апельсина, наполовину зажимает в своих зубах.., ЛИКА тянется губами ко второй половинке апельсина и новый долгий поцелуй. С головы ЛИНЫ сваливается фуражка, не без лёгкой помощи ЛИКИ. ИВАН ПЕТРОВИЧ, как заворожённый, следит за непонятным ему ритуалом, механически поглатывая шампанское.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, слава Богу, помирились! /Поднял фуражку и надел себе на голову/.

ЖЕНЩИНЫ, как по команде, расходятся по разные окошки, молча смотрят в них, попивая шампанское.

                        Стук в двери и появляется голова ЖОРЫ.

ЖОРА:  Я извиняюсь, конечно,.. но Иван Петрович у вас?!.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  О! Жора! Заходи! /Выходит к нему в сени/.

ЖОРА заходит с букетом сирени и тремя лилово-алыми тюльпанами, торчащими из сирени,.. а в другой руке у него гитара с бордовым бантом.

ЖОРА:  Я, понимаешь, зашёл тебя поздравить! Ну, как обычно, ёлки-зелёные, Девятого мая!, а тебя нет, ёлки-зелёные!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да ко мне же вот – внучка приехала,.. так мы тут по-соседски… А ты с гитарой! Ну, молодец!

ЖОРА:  Да вот, ха… Ну я тя поздравляю, Иван Петрович! /Передаёт ему цветы, жмёт руку.., и в его голосе, вдруг, проскакивают нотки, как у плачущего навзрыд человека./ Мы ж столько пережили! /Обнял и расцеловал фронтовика/! Здоровья вам.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Спасибо, Жора, спасибо.

ЖОРА/заговорщицки/:  Может, мы к тебе пойдём.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Лина!, может, мы пойдём?..

ЛИНА,/выйдя в проём/:  Ну зачем же, Иван Петрович,.. всё уже здесь… Оставайтесь. Только, я женщина одинокая, и посторонних мужчин к себе в комнату не пускаю,.. так что, тут – в сенях обустроимся.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Какие проблемы! Вас ист дас?! К печке вот этот столик /кладёт букет на печку, снимает вёдра со столика, накрытого клеёнкой, и переставляет его к печке./ Закуска уже здесь, вот стопори…

ЛИНА приносит водку, ЛИКА ставит стаканы и кока-колу, ИВАН ПЕТРОВИЧ сносит стулья и табуреты.

ЛИКА/Жоре/:  Здравствуйте, Георгий Георгиевич.

ЖОРА:  А-а, Анжелочка! Здравствуй. А я думаю, что за роскошные автомобили на нашем бугре появились.

80.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, я уже налил, господа.

Расселись. ЛИНА, наливает в трёхлитровую банку воды из ведра и ставит туда, принесённый ЖОРОЙ, букет.

ЖОРА/передразнивая/:  Господа-а.

ЛИНА:  Какие симпатичные тюльпаны.

ЖОРА:  Хэ, это ж лазоревый цветок! – Шолохова читали?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да не-ет, лазоревый цветок то другое.

ЖОРА:  Что другое?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, другое. То – дикий цветок, полевой, понял.

ЖОРА:  Ну а этот, откуда пошёл?! Это ж я у себя на огороде выращиваю луковицы! Только они, теперь, на хрен никому не нужны.., здесь. Извиняюсь, конечно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Как?! А алкошам колхозным?!

ЖОРА:  Ну вот, из-за них-то и невыгодно стало. Жулики кругом.

ЛИНА:  А знаете ли вы, что означает тюльпан в эротическом смысле?

ЖОРА:  Нет.

ЛИНА:  Ха.

ЛИКА:  Ну, вы сегодня будете пить?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Садись, Лина, присаживайся. Выпьем за Победу… За…

ЖОРА:  За Победу!, чего ты?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да. За неё.

                        Чокаются. Пьют. Закусывают.

ЛИНА:  А вы, Жора, тоже на здешнем Руднике работали?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А где же ещё здесь работать. Здесь всё вокруг Рудника и крутится.

ЖОРА:  Только я электриком там…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну вот, выпили за Победу над Германией,.. а теперь, закусывайте ихними гамбургами, чисбургами…

ЖОРА:  А я уже позавтракал. Ты, Петрович, не переживай. Я тебе сейчас спою. /Взял в руки гитару/.

                        ЛИНА выключила приёмник. ЖОРА перебрал струны и запел с переборами:

а-Далеко, из Колымского края,

Шлю тебе я, Тамара, привет!

Как живёшь ты, моя дорогая,

Напиши поскорее ответ.

 

Я живу близ Охотского моря

Где кончается Дальний восток.

Я живу без тоски и печали,

Строю новый в тайге городок.

 

Как окончится срок приговора,

Я с тайгою навеки прощусь.

И на поезде, в мягком вагоне,

Я к тебе, дорогая, примчусь!

 

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Во-от,.. вот это вот.., да-а…

ЛИКА:  Классно.

                        /ЛИНА залпом опрокинула свою стопку водки/.

ЖОРА:  Ну, я щас уже немного выпил… Так что…

ЛИНА:  А почему вы не до конца пропели эту песню?

ЖОРА:  Не до конца-а?!

ЛИНА:  Там есть и четвёртый куплет.

81.

ЖОРА:  Да? Не помню. Может и был… Не помню.

ЛИНА: 

Воровать я на время забуду,

Чтоб с тобой, моя детка, пожить:

Любоваться твоей красотою

И Колымскую жизнь позабыть.

 

ЖОРА:  Да да-да,.. точно. Что-то было.., ага… Я эту песню, знаете, откуда привёз? Хо!.. Я же служил в Сибири! Ну, ха, во внутренних войсках. Ну-у, это было ещё в пятидесятом – пятьдесят третьем году… Вот там один… пе-ел. Ух, как он пел! И игра-ал на гитаре!.. Щто ты! Вот я у него тогда и перенял. Слушай,.. а откуда вы знаете эту песню? Я-а нигде не слышал, чтобы её пели.

ЛИНА:  От верблюда. Места надо знать.

ЖОРА:  А. Ну,.. ладно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Т-такую песню испортила!..

ЛИНА:  Ду-ура.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  У-у. Ну, при чём здесь – «воровать»?! Ту-ут!.. Э-э-эх!.. Знали бы вы! Тот сорок первый. /Пауза./ Ладно!!! Выпьем!

За Родину-за Сталина. /Наливает/.

ЖОРА:  Ну, ты-ы,.. эта,.. Петрович, не бузи. Я-то знаю…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Цыц, ты /бьёт кулаком по столу/!!! /Глянул на ЛИКУ/. Я всегда был вместе со всем Советским народом. У нас было сильное, мощное государство, которое разбило фашизм в пух и прах. Не смотря ни на что. И у этого государства, своя! славная история.

ЛИНА:  Что-то душно стало,.. пойду, переоденусь. /Встала./ А тюльпаны, в эротическом смысле, означают - мужское половое достоинство/провела по головкам тюльпанов пальцами и ушла в комнату/.

ЛИКА/обняла рукой деда/:  Деду-у-уля-а… /Ласково,/ а броня крепка-а,.. а танки наши быстры-ы?.. А ты ж одессит, Мишка,.. а это зна-ачит,.. что?

ЖОРА/подхватывает, напевая/:  «… что не страшны тебе ни горе, ни беда-а! Ведь ты моряк, Мишка – моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда!»

ЛИКА:  Вот так /поцеловала деда в щёку/.

ЖОРА:  От, у тебя внучка!.. Молодец. Давай-ка, выпьем, Петрович!

ЛИКА:  Вот и правильно – выпейте. /Встала, пошла в комнату/.

                                   В  КОМНАТЕ.

ЛИНА стоит перед зеркалом раскрытого шифоньера. Она уже сняла ботинки, юбку; надела туфли на высоком каблуке и расстегнула кофту.

            Входит ЛИКА, видит раздетую ЛИНУ, играющую перед зеркалом своими золотыми локонами волос. ЛИКА снимает с себя жакетик, оставаясь в маячке с серебряно-

золотыми разводами, с глубоким декольте на тоненьких бретельках. Она бросает жакетик на кровать, подходит к ЛИНЕ, и прижимается к её спине. Пауза.

                                   В  СЕНЯХ.

            МУЖИКИ молча выпили.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А давай, Жора, вот эту… душевно споём /поёт/:

«Глухой неведомой тайгою,

/ЖОРА тихо подхватывает/

Сибирской, дальней стороной,

Бежал бродяга с Сахалина,

Звериной узкою тропой.

 

Шумит, бушует непогода.

82.

Далёк, далёк бродяги путь.

Укрой тайга его глухая

Бродяга хочет отдохнуть.

 

Там далеко – за синим бором,

Оставил родину свою,

Оставил мать свою родную,

Детей, любимую жену.

 

Умру – в сырой земле зароют,

Заплачет маменька моя.

Жена найдёт себе другого,

А мать сыночка – никогда.

В  КОМНАТЕ.

            ЛИКА прижимается к груди ЛИНЫ. Потом она целует её живот, становясь на колени; целует её ноги.., опущенные к ней Линины  руки,.. Та, прижимает её к себе и тело её подрагивает.

ЛИНА/шепчет/:  А-ах, Господи-и,.. ну что же ты делаешь?! Бо-оже мой!.. Вот сюда-а,.. сюда-а!.. /Опускает лифчик, освобождая груди/.

ЛИКА,/поднимаясь губами к её груди/:  Мамочка моя-а!.. Сладкая моя-а!..

ЛИНА:  Молчи… Ти-и-иха-а.

            /ЛИКА целует её груди, посасывая и заглатывая её соски/.

ЛИНА/подвывает, как собачонка, а то дышит так, будто ей не хватает воздуха, и она спешит надышаться оставшимся, перед смертью/:  А-а, а-а, ах-ах-ах,.. а-а-а… /Целует в губы ЛИКУ, спускает с неё юбочку на пол и сильно прижимает её к себе, притягивая руками за ягодицы/!

В  СЕНЯХ.

            МУЖИКИ кончили петь. Пауза.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Выпьем, Жора /наливает/.

ЖОРА:  Где же кружка, ха-ха-ха.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Хэ-хэ, да.

            /Чокаются. Пьют. Закусывают/.

ЖОРА:  Эх, друг-гитара, звени, как прежде! /Заиграл переборами, склонив голову к самой гитаре/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А где ж наши девушки?.. Задремали там, что ли?.. /Встал, побрёл в комнату/.

В  КОМНАТЕ.

                        ЛИНА и ЛИКА стоят в той же позе, в которой мы их оставили – они страстно целуются в губы.

                        Вошёл ИВАН ПЕТРОВИЧ, увидел их и тихо остолбенел. Пауза.

                        ЖЕНЩИНЫ продолжают свой нескончаемый поцелуй, не замечая, никаким зрением, вошедшего ИВАНА ПЕТРОВИЧА. Но вот, губы их разомкнулись и в один голос взвыли, а сомкнутые тела крупно задрожали. ИВАН ПЕТРОВИЧ медленно осел на пол где стоял. Он смотрит на них, не отрываясь, и раскрыв рот. Пауза.

ЛИНА/Лике/:  Что же ты со мной делаешь?!.

ЛИКА:  То же, что и ты со мной!…

                        ОБЕ тяжело дышат, медленно отпуская друг друга из объятий. ЛИНА увидела сидящего на полу ИВАНА ПЕТРОВИЧА. Пауза. ЛИНА поправила лифчик.

ЛИНА,/беря Лику за руку, как в бальном танце, Ивану Петровичу/:  Позвольте представить – это моя принцесса.

ЛИКА,/повернув голову/:  Дедушка!.. Что ты здесь делаешь?

83.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Сижу.

ЛИНА/Лике/:  Принцесса,.. а теперь: красиво перешагивайте через свою юбочку и пойдёмте к нашему шампанскому.

                        Они подходят к комнатному столу, с фруктами и шампанским, берут в руки свои бокалы.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/продолжая сидеть/:  Она – принцесса, а ты, стало быть, королева?

ЛИНА:  Королева.

                                   /Звенят бокалы, ЖЕНЩИНЫ пьют шампанское/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Лине/:  А может быть, ты – король?

ЛИНА:  Не хамите… в моём доме.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Это дом бабки Дуси!, которая, как проклятая, всю жизнь!..

ЛИНА:  Да-а! Да-а! Да-а! Все-е вы-ы, как проклятые-е!! Молчуны-ы! Великие-е! Что ж это бабка Дуся – казачка донская из Кагальницкой станицы – здеся – за Кальмиусом

оказалася?! /Пауза. В проёме, между сенями и комнатой, вырос ЖОРА./ Молчите?! Ну,.. продолжайте молчать. Сплошное молчание. Уже все газеты, все журналы давно про всё рассказали! А они продолжали молчать. Так и ушли в могилу – молча. А где же теперь вашим внукам и правнукам и пра-пра-пра… - где опору взять? На что душу опереть?

У вас она, хоть в тайне, хоть в тёмных холодных подвалах души.., она была. Ничего!, что в смертельном запрете наружной охраны… Но была-а! А где её найти вашим потомкам?

/Глянула на икону./ У Бога? Бог на небе. А что на земле? /Пауза./ Пустота. Сегодня, небесная ось не доходит до нашей географической точки. – Наша часть стержня сгорела в плотных слоях атмосферы.

                                   Пауза.

ЖОРА/навзрыд/:  Во-от женщина!.. Молодец. В самое сердце… и-их!.. /Махнул рукой, пошёл в сени, сел к столу/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да, но я сам-то тоже… - только двадцать третьего года рождения!…

ЛИНА/Ивану Петровичу в упор/:  Так чего ж ты про своё - чужие слова поёшь в общем хоре. Ты же этой лопатой лжи ещё глубже роешь чёрную яму молчания.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/кричит/:  Жора-а, налей мне водки!

ЛИНА:  Не-ет, Жора, не наливай никакой водки.., а иди сюда и неси мне стул. /Жора входит со стулом в руках./ Ставь сюда, а сам садись туда – к Ивану Петровичу, на пол. –

это будет у нас партер. Принцесса – на кровать – это у нас будет – королевская ложа /подаёт ЛИКЕ руку, так же, как в первый раз, и ведёт, через её юбочку, к кровати/.

                        ВСЕ расселись. ЛИНА достаёт с полки шифоньера пачку сигарет, длинный мундштук. Вставляет в него сигарету, подходит к сидящим на полу. Толкает ЖОРУ носком туфли.

ЛИНА:  Мужчина, дайте женщине огня.

                        ЖОРА достаёт из своего кармана коробку спичек, чиркает, даёт ей прикурить. У ИВАНА ПЕТРОВИЧА верх удивления в глазах. ЛИНА молча идёт к столу, наливает два бокала шампанского, берёт один, подносит ЛИКЕ.

ЛИНА:  Пейте, принцесса. /Возвращается к столу, берёт один банан, эротично очищает его, свесив кожуру, подносит ЛИКЕ, даёт ей откусить кусочек, из своих рук и, так же, сделать затяжку, из своего мундштука. Теперь, ОНА отдаёт ЛИКЕ надкусанный банан, возвращается к столу и разворачивается к «публике»./ Поэт Евгений Евтушенко «Итальянские слёзы». Стихотворение писано в 60-е годы. Читает – королева. /Берёт со стола банан, так же очищает его, медленно съедает, на глазах у «публики», бросает на стол кожуру, берёт полный бокал, идёт к стулу, садится на него, нога на ногу, отпивает шампанское и, сладко затянувшись сигаретным дымом из мундштука, начинает декламировать низким голосом/:

 

Возле Братска, в посёлке Анзёба

84.

плакал рыжий хмельной кладовщик.

Это страшно всегда до озноба,

если плачет не баба – мужик.

 

И, корёжась не человечьи,

удержаться старалось лицо,

но тряслись неподвижные плечи,

и из глаз всё лило и лило.

 

Всё выкладывал он до крохи,

как под Минском он был окружён,

как по дальней железной дороге

был отправлен в Италию он.

 

«Но лопата – пойми! – Не копала

в ограждённой от всех полосы,

а роса на шоссе проступала,

понимаешь – роса на шоссе!

 

И однажды с корзиночкой мимо

итальянка девчушечка шла,

и что люди голодные, мигом,

будто русской была,-поняла.

 

Востроносая, словно грачонок,

протянула какой-то их фрукт

из своих семилетних ручонок,

как из бабьих жалетельных рук.

 

Ну, а этим фашистам проклятым –

что им дети, что люди кругом!

И солдат её вдарил прикладом,

и вдобавок ещё – сапогом.

 

И упала, раскинувши руки,

и лежала она на шоссе,

и заплакала горько, по-русски,

так, что сразу мы поняли все.

 

Сколько наша братва отстрадала,

оттерпела от дома вдали,

но, чтоб эта девчушка рыдала,

мы уже потерпеть не могли.

 

И овчарок, солдат – мы в лопаты,

рассекая их сучьи хрящи,

ну, а после уже – в автоматы;

оказались они хороши.

 

И свобода нам хлынула в горло,

и, вертлявая, точно юла,

85.

к партизанам их тамошним в горы

та девчушка нас повела.

 

Были там и рабочие парни,

и крестьяне – и я пободрел.

Был священник – по ихнему «падре»…

Так что к Богу я, брат, подобрел.

 

Мы делили затяжки и пули,

И любой сокровенный секрет,

и порою, ей богу, я  путал,

кто был русский в отряде, кто нет.

 

Что оливы, браток, что берёзы –

это, в общем, почти всё равно.

Итальянские, русские слёзы

и любые – всё это одно…

 

«А потом?» - «А потом при оружье

мы входили под музыку в Рим.

Гладиолусы плюхались в лужи,

и шагали мы прямо по ним.

 

Развевался и флаг партизанский,

и английский, как миленький был,

и зебрастый американский –

лишь про нашенский Рим позабыл.

 

Но один старичишка у храма

Подошёл и по-русски сказал:

«Я шофёр из посольства Сиама,

а посол был фашист – он сбежал.

 

Эмигрант я, но родину помню…

Здесь он рядом – тот брошенный дом.

флаг, смотрите-ка, - алое поле,

только лев затисался на нём.»

 

И тогда, не смущаясь нимало,

финкарями спороли мы льва,

но чего-то ещё не хватало –

мы не поняли даже сперва.

 

А чернявый грачонок Мария

/пусть простит ей сиамский посол!/

хвать-ка ножницы из барберии;

да и шварк! – от юбчонки подол.

 

И чего-то она верещала,

улыбалась хитрёхонько так,

и чего-то она вырезала,

86.

и потом нашивала на флаг.

 

И взлетел – аж глаза стали мокнуть

у братвы загрубелой, лютой –

красный флаг, а на нём серп и молот

из юбчонки девчушечки той.»

 

«А потом?» Посмотрел он, запнувшись,

дёрнул спирта под сливовый джем,

а лицо было в детских веснушках

и в морщинах-недетских совсем.

 

«А потом через Каспий мы плыли.

Обнимались и впляс на борту!

Мы героями вроде как были,

но героями – лишь до Баку.

 

Гладиолусами не встречали,

а встречали, браток, при штыках

и угрюмо овчарки ворчали

на отечественных поводках.

 

Конвоиров безусые лица

с подозреньем смотрели на нас,

и кричали мальчишки нам «фрицы!»

так, что слёзы вставали из глаз.

 

Весь в прыщах, лейтинант-необстрелок

в форме новенькой – так его мать! –

нам спокойно сказал: «Без истерик!»

и добавил: «Оружие сдать».

 

И солдатики нас по-пастушьи

привели, как овец сосчитав,

к так знакомой колючей подружке

в так знакомых железных цветах.

 

И куда ты негаданно делась

в нашей собственной кровной стране,

партизанская прежняя смелость?

Или, может, приснилась во сне?

 

Опустили мы головы низко

и оружие сдали легко.

До Италии было неблизко,

а до дому совсем далеко.

 

Я, кидая оружье и шмотки,

под рубашкою спрятал тот флаг,

но его отобрали при шмоне:

«Не достоин… - сказали, - Ты враг…»

87.

И лежал на оружье безмолвном,

что досталось нам в битве святой,

красный флаг, а на нём серп и молот

из юбчонки девчушечки той…»

 

«А потом?» Усмехнулся он жёлчно,

после спирту ещё пропустил,

да и ложкой комкастого джема,

искривившись, его подсластил.

 

Вновь лицо он сдержал через силу

И не знал - его спрятать куда:

«А не стоит… Что было – то было,

только б не было так никогда…

 

Завтра рано вставать мне – работа…

Ну, а будешь в Италии ты:

где-то в городе Монте-Ротонда

там живут партизаны-браты.

 

И Мария – вся в чёрных колечках,

а быть может в седых – столько лет!

Передай, если помнит, конечно,

Ей от рыжего Вани привет.

 

Ну не надо про лагерь, понятно.

Как сказал, что прошло – то прошло –

Ты скажи им – им будет приятно –

в общем, Ваня живёт хорошо…»

 

…Ваня, всё же я в Монте - Ротонде

побывал, как просил меня ты.

Там крестьянин, шофёр и ремонтник

Обнимали меня, как браты.

 

Я не видел синьоры Марии,

только просто вошёл в её дом,

и смотрели твои голубые

с фотографии рядом с Христом.

 

Меня спрашивали и крестьяне

и священник – весь белый, как снег:

«Как там Ванья?» «Как Ванья?» «Как Ванья?»

и вздыхали: «Такой человек!»

 

Партизаны стояли рядами –

столько их для расспросов пришло,

и твердил я, скрывая рыданья:

«В общем, Ваня живёт хорошо…»

 

Были мы ни пьяны, ни тверёзы –

88.

просто пели и пили вино.

Итальянские, русские слёзы

и любые – всё это одно.

 

Что ж ты плачешь, опять наливая,

что ж ты цедишь: «А, всё это блажь!»

Тебя помнит Италия, Ваня,

и запомнит Россия – не плачь!

            ЛИНА кончила декламировать. Пауза. ОНА ставит на стол бокал, продувает мундштук.

            Слышатся всхлипы ИВАНА ПЕТРОВИЧА.

ЛИНА:  Жора, принесите ему водки.

                        ЖОРА, пряча лицо, идёт в сени, наливает две стопки водки; одну выпивает сам, а вторую стопку и бутылочку кока-колы подносит ИВАНУ ПЕТРОВИЧУ. Тот выпивает водку, как корвалол из стопки.

ЛИНА:  Ну что вы молчите, дрянной старик? Жора, посадите его на кровать – это у нас будет теперь – скамья подсудимых. А вы, принцесса, пересядьте на стул.

                        ЛИКА послушно идёт к стулу и садится на него. ЖОРА усаживает ИВАНА ПЕТРОВИЧА на кровать, и становится в проёме между комнатой и сенями. ЛИНА становится у дальней спинки кровати, что в ногах.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/сдерживая, плачь и угнув голову/:  За что же это – на скамью подсудимых?

ЛИНА:  Он ещё ничего не понял. За то, что вы углубляете пропасть молчания, то есть – лжи, теперь уже своей собственной лопатой. Вашу правду не знают ни ваши дети, ни ваша вот – собственная внучка.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну да ты уже всё рассказала.

ЛИНА:  Не-ет, это я только сыграла увертюру.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Только меня! – под Вильнюсом долбануло,

ЛИНА:  Колись, дедушка, колись.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Так, долбануло-то так, что я ничего и не помню!

ЛИНА:  Раска-алывайся.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  К тому времени и двух месяцев не прошло, как меня в Армию призвали! Я ни одного фрица убить не успел!.. Я вообще не понимаю – зачем они меня в плен взяли! Как подопытного, что ли?!. У меня же вот /снял фуражку/ - кусок железа

вместо черепа! /ЛИКЕ/ Вот,  внученька, кусок немецкого железа /стучит ладонью по голове, плачет/!

                        ЛИКА бросается к нему на кровать, обнимает его, гладит по голове.

ЛИНА:  Короче.., после войны, Советская власть вас привезла сюда – на Рудник?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну! Сюда – на Каракубу!

ЛИНА:  На что, на что??

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  На Каракубу!

ЖОРА:  Да-а, это железнодорожная станция здесь так называется. Или называлась, хрен её знает.

ЛИНА:  А здесь есть железная дорога?

ЖОРА:  Та.., там уже ничего не ходит. Рудник её использует и всё. Ну, вроде, поезд какой-то, когда-то идёт – то ли в Ростов, то ли в Донецк… А, не знаю.

ЛИНА:  Та-ак, значит, бывшие наши военнопленные основали у рудника городок и назвали его – Комсомольском. Оригинально. А на самом деле, это – Каракуба.

ЛИКА:  Фу,.. перестаньте произносить это мерзкое слово, оно заряжено чёрной энергетикой.

 

89.

ЛИНА:  Ха,.. оно так и есть, в прямом смысле этого слова. Это азиатское слово – Каракуба, а по-русски – Чёрный Город.

ЖОРА:  Ну, мы к этому, слава Богу, никакого отношения не имеем. Мы тут отдельно – на своём бугре живём,.. у нас тут старый хуторок…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Мы даже не можем встречаться в День Победы, у нас нет такого места на земле! Наших армий и подразделений даже и не существует! Как их и не было никогда! Самолёты наши сгорели на земле, так и не взлетев. Целые Армии взяты в плен,

не успев получить никаких Приказов сверху. Там – в Германском плену – я думал, что это немецкая пропаганда, а теперь понял - правда. 

ЛИНА:  Поэтому, после отсидки, вы не стали возвращаться на свою родину – в Аксай,.. до которого, от сюда, рукой подать?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Конечно!.. С какою же это я победой вернусь.., да ещё через столько лет!.. Вопросы да восклицательные знаки на своей спине носить, как чугунные чушки на проволоке!?. /Зарыдал/!

ЛИКА,/гладя его/:  Дедушка, дедуля,.. ну не плачь, родненький…

ЛИНА:  Вот твоя история, Иван Петрович, и никакой другой истории у тебя нет.

ЛИКА:  Ну не плачь, дедушка, не плачь.

ЛИНА:  Теперь, пусть плачет. Слеза – она смягчению на «грудя» даёт. /Берёт апельсин, связку бананов и направляется в сени./ Жора, ступайте за мной.

                        ЖОРА идёт за ней в сени. ЛИНА кладёт фрукты на столик, включает в розетку приёмник. ЖОРА осаживается на табурет. ЛИНА садится на стул, изящно снимает туфли со своих ног, и ставит их на столик, а ноги кладёт на печь где постелена газета. Теперь, ОНА медленно начинает очищать апельсин. Пауза.

                        Вечереет. Свет в окошках становится красным.

В  КОМНАТЕ.

На кровати ЛИКА успокаивает, целует и жалеет своего деда, который рыдает навзрыд. 

ЛИКА:  Дедуля, ну не плачь, не расстраивайся так,.. родненький, тебе же нельзя… И бабушки нашей рядом нет, нашей бабушки Лены. И коровку свою ты продал потому, что бабушки не стало… Бурёнку продал? Во-от,.. я же всё понимаю, я понимаю, что тяжело

тебе без бабушки. А про это я ничего не знала: ни про твой плен, ни про твою голову,.. бедненькая моя головушка -а… Боже мой, как это жестоко и ужасно!.. Боже мой, за что же

это всё на тебя?.. /ОН, плача, улёгся головой на подушку; ОНА ему помогла: сняла туфли с его ног и завела их на постель./ Вот та-ак… пусть наша головушка отдохнёт, бедненькая… Ой, какая она бедненькая, а мы-то ничего и не знали.., плохие мы были, что

про нашего дедушку ничего и не зна-али,.. а теперь мы знаем и будем его жалеть… Во-от,.. расстегнём его сорочку,.. пусть душа подышит, пусть подышит душа и вздохнёт, и тяжёлый дух свой переведёт… А сердечко наше стучит?.. Стучит наше сердечко – умница… Пусть стучит-ит, пусть громче наше сердечко стучит, нам ещё жи-ить надо… А животик наш как, а? Как тут наш большой животик?.. Во-от, он наш большой животик, жирненький животик, бедненький животик. Сдавил его противный пояс,.. и разгуляться нашему животику не дает, /расстёгивает ремень и брюки на НЁМ/, а мы его освободим от этого плена,.. освободим, а брюки, противные, спустим… - на низ – на нижестоящие организации.., спустим. Они у нас стоящие или лежащие?.. – орга-ны-зации?.. Ой, и тут волосики какие-то! А здесь железки никакой не вставлено?.. – ни немецкой, ни американской?.. Не-ет?.. Нету тут железок, нету тут у нашего Ванечки железок.., у  Ванечки нашего тут всё живое,.. а живое – всё наживное, как любила говорить наша бабушка Лена… А мы эти волосики да нашими кудряшками – вот та-ак, вот та-ак… вот… та-ак.., вот… так…

В  СЕНЯХ.

            ЛИНА, задумчиво глядя в одну точку, медленно очищает свой апельсин от кожуры. ЖОРА долго сидит, сгорбившись, и уронив скрещенные руки на свои колени. Потом, ОН

90.

наливает себе стопку водки, выпивает её и… застывает, плотно сомкнув губы и ужасно сморщившись.

Пауза.

ЛИНА:  Вкусная?

ЖОРА /с той же гримасой, молча кивает головой/!

                        Пауза.

В  КОМНАТЕ.

ЛИКА/так же колдует над пахом ИВАНА ПЕТРОВИЧА, щекоча его своими завитушками/:  А кто сказал, что наш дедушка не мужчина?.. Кто сказал, что наш дедушка уже не мужчина? Н-не-ет, дулички вам!.. Во-от вам – наше мужское начало,.. вот вам – наше мужское достоинство, во-от он – наш корень,.. наш крепкий корешок,.. корешочек… Не-ет, никому не да-ам, это мой корешо-очек,.. мо-о-ой /садится сверху./ О-о-ой, какая прелесть!.. Ой, как хорошо.., как хорошо нам!.. А Ангелину Владимировну ты прости-и…

Она хорошая… У неё судьба плохая. Она два! раза сидела.., Один раз – семь лет, от звоночка до звоночка,.. другой раз – три годочка тянула… Первый раз – по сфабрикованному делу, против ректора их института-а.., за взятки. Но его-то самого-о, потом, оправдали – через два года-а – пересуд был.., адвокат из Москвы его защищал – старичок – он ещё при царе учился, и на Нюренбергском процессе, от Советского Союза, участвовал, как она рассказывала. Так что, ректора оправдали-и,.. но все остальные – от звоночка до звоночка. А муж её там же работал и, конечно же, отказался от неё, а двое маленьких сынишков с ним тогда остались… и всё! с ним осталось. А другой раз её по дурацкому видео-делу за-де-ла-ли-и… Пе-ре-строй-ка-а у нас такая была-а, помнишь?..

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Бо-оже!.. Анжелика, что же это мы?!.

ЛИКА:  Хорошо-о. Хорошо-о! Мы с тобой… просто… молодцы. За-ме-ча-тельно-о-о.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Мне стыдно…

ЛИКА:  Молчи-и-и… Молчи, молчи.. Вот. Вот. Во-от. Во-о-о-тсщ-щ-ш-ш-ша-а. /Пауза./ Глупенький, это нормально, когда жалеючи и любя. Мы же с тобой родные люди,..

человечики. И у тебя, кроме меня, никого нет. И никого уже ближе не будет. Тебе же хорошо?..

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Хо-ой.

В  СЕНЯХ.

                        ЖОРА сидит так же – сморщившись и лицом, и фигурой. ЛИНА отламывает несколько долек очищенного апельсина, протягивает ЕМУ – ОН отрицательно вертит головой.

ЖОРА/навзрыд/:  Н-немогу-у!.. Не могу забыть я морячков!.. Они стоят у меня перед глазами!..

ЛИНА/положила дольки апельсина себе в рот, пожевала/:  Погибли?

ЖОРА:  Все!!

ЛИНА,/так же, безразлично, глядя в одну точку/:  В море?

ЖОРА:  Н-не-ет! В степи-и-и! У Матвеевых курганов!..

ЛИНА:  Матвеевых??

ЖОРА:  Н-ну! Тут вот, не далеко!.. – в Ростовской области! Я пацан был, /показывает рукой рост/! От бомбёжки бегал!.. Из Ростова!.. Когда Ростов бомбили!.. То в Хомутовку – к тётке!.. То на Верблюд – к другой тётке!.. Пешко-о-ом! Пешком в Хомутовку! – сам себе теперь поверить не могу! А то – я за Таганрог бежал – к третьей тётке! Вот на этом

пути я и напоролся!.. Может, Богу было угодно, чтобы я в живые свидетели попал. Немец-то на этих курганах укрепился! – да как! укрепился – из пулемётов бьёт!, из миномётов,.. про автоматы я уж молчу. А наши ребята – внизу – без ничего /ЕГО душит спазм/!..

ЛИНА:  Как – без ничего?

ЖОРА:  Да ничего у них нет. Ножи… Да у кого – винтовочки со штыками. /Пауза./ А я – паца-ан!.. Но меня поразило тогда: я стоял и ясно видел всю обречённость их. И что меня

91.

поразило от головы до пят, что остановить эту бойню никто не может. /Пауза./ А какие ребята!.. Молодёжь, как на подбор! – здоровые, красивые. Жар-ра-а стоит.., а они в чёрных бушлатах на тельняшку. А сколько их было!.. – Тьма!! Все полегли. Всё кругом чёрным покрыто было. А-ай! /Махнул рукой, плачет/.

ЛИНА:  Ну что вы, Жора, это лишь маленький эпизод большой войны.

ЖОРА:  Да?!! М-м-м!..

ЛИНА:  Та-ак /смачно, по-хозяйски опустила ладони рук на колени./ Надо идти встречать корову! /Встала, обошла столик и, босиком, в чулках, пошла в комнату/.

                                   Пауза.

                                   В окошки лёг тёмно-бордовый свет заката.

В  КОМНАТЕ.

                        Та же мизансцена.

ЛИКА/деду/:  А ты посмотри, посмотри – какая у тебя внучка /спускает майку со своих плеч, обнажает груди/,.. ну,.. как?.. Тебе нравится твоя девочка? А ты послушай её сердце, /берёт его руку и прижимает к своей груди/.., где тут наше сердечко?.. А здесь у нас, что /берёт его другую руку и прижимает к своей груди/?.. А как ты бурёнку доил?.. А? Ну-ка, покажи,.. покажи своей девочке… Во-от. Вот как… А бурёнка мычала от удовольствия: «М-му. М-му-у. М-му-у.» А хочешь, я поздороваюсь со своим корешком? – пожму ему руку. М-м-м. М-м-м. М-м-м…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  М-м-м. М-м-м. М-м-м. Как! это ты??

ЛИКА:  А ты дои, дои бурёнку.

/Тихо мычат в один голос/.

                        В комнату входит ЛИНА, она проходит мимо кровати к шифоньеру.., но вдруг останавливается и оборачивается в сторону кровати. Смотрит на родственников в

упор. Пауза. ЛИНА молча и быстро взлетает на кровать, и садится на свои колени сзади ЛИКИ, сжимая её бёдра руками, как клещами, и прислушавшись к ритму всадницы, подключается к её аллюру.

ЛИНА/шепчет Лике через её плечо/:  А-ах, ка-кая прелесть… Какая волнующая пара… Какое слияние душ и тел. О-о-о, как это меня возбуждает!..

ЛИКА,/перегибаясь назад и обхватывая голову Лины своими руками/:  Ты говоришь правду?..

ЛИНА:  Я сейчас кончу, ребя-ята!

ЛИКА:  Любимая!

                        ИВАН ПЕТРОВИЧ вдруг оторвался от подушки, через ЛИКУ обхватил руками ЛИНУ, глянул в её лицо, как человек, вернувшийся из бессознательного состояния, впился рукой в её локоны, а губами в её губы. Пауза. ИВАН ПЕТРОВИЧ разжал свои руки и рухнул на подушку.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/прохрипел/:  А-а-ах-хх.

                                   Пауза.

ЛИНА/со слезами в голосе/:  Во-от, кого он хотел и жаждал! Вот, Ан-же-лика!, Маля-вочка моя. Что и требовалось доказать.

Пауза.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/как из подземелья/:  Анжела, девочка,.. а ты не проститутка?!.

ЛИКА/расхохоталась, с надрывом в голосе/:  Не-ет, не проститутка! Хотя могла бы и стать. Но теперь поздно. – Ваш правнук уж третий класс заканчивает.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А я его толком и не знаю. Спасибо, конечно, что в мою честь – Ванечкой назвали.

ЛИНА,/заводясь, как турбина самолёта/:  Да что же это вы такое несёте?! /вышла из койки/! Да побойтесь же вы Бога!.. /Вдруг взглянула на икону, быстро подошла к ней и закрыла образ рушником. Вновь – к ИВАНУ ПЕТРОВИЧУ/ да она же сейчас - подвиг! совершила.. Она!.. Вас!..

92.

ЛИКА:  Лина, не надо, ты не понимаешь…

ЛИНА:  Не-ет. Я всё понимаю. Или вы подвигом считаете только, когда грудью на амбразуру?!! Блядская Совдепия! Уркино государство! Уродская машина! – когда ж она уже остановится, захлебнувшись нашей кровью, подавившись нашими телами!, деньгами и нищетой?!!

ИВАН ПЕТРОВИЧ/как из подземелья/:  Ха-га-га! Да его уже давно нет – того государства.

ЛИНА:  Кого ты лечишь, дедушка? Не надо щупать бабушку!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Что, ха-га… Я, например, в Украинском государстве живу,.. Анжелика – в России,.. а вот ты – непонятно, небось - в Ростове прописана.

ЛИНА:  А-а-а /махнула рукой/,.. бедные, несчастные люди.

                        /Совсем стемнело. Горит лампадка./

ЛИКА:  Однако, у вас, дедушка, спермы на ведро набралось.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Теперь уже не у меня. Смотри, не заберемени.

ЛИНА:  Ну, вот, нам ещё инцеста не хватало.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Эт-то ещё что такое?!.

ЛИНА:  Не пугайтесь, инцеста – это, всего лишь – кровосмешение. /ЛИКЕ/ Так, девочка моя, бери-ка свою молодку в жменьку и ступай за печку мыться,.. и попробуй проронить на мою постель хоть каплю его гадости.

ЛИКА/весело/:  А почему, это – молодка?

ЛИНА:  Так баба Дуся, царство ей небесное, письку свою называла.

/ЛИКА весело расхохоталась/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А почему это у меня – гадость?

ЛИНА:  Молчите, старик, я сразу приметила, что вы ходок ещё тот.

ЛИКА/смеётся/:  Ой, расплескаю! /Протопала в сени./ Ой, здесь темно!..

ЛИНА:  Сейчас я свечку зажгу.

В  СЕНЯХ.

                        Светится только приёмник. Входит ЛИНА, на ощупь находит спички на печи и там же зажигает свечу. За столом, уронив голову на руки, спит ЖОРА.

ЛИНА:  А Жора спит. – У моих соблазнительных туфель. /ЛИКЕ./ Иди в уголок, я дам тебе тазик и воду. /Подставляет ей таз, подаёт большую кружку с водой/.

                        ЛИКА моется. ЛИНА подаёт ей полотенце и та, вытираясь, бежит в комнату.

                        ЛИНА взяла таз, будит ЖОРУ.

ЛИНА:  Алё-ё!.. Пассажир!

ЖОРА/поднял голову/:  А?! Что?

ЛИНА:  Приехали. Ваша станция.

ЖОРА:  Какая станция??

ЛИНА:  Пойди, дорогой, хоть воду вылей из таза, /передала ему в руки таз/.

ЖОРА:  Ага, конечно, /соображает.., потом идёт с тазом на выход/.

                        ЛИНА, забрав свои туфли со стола и горящую свечу, уходит в комнату.

В  КОМНАТЕ.

ИВАН ПЕТРОВИЧ сидит на кровати и обувается. ЛИКА стоит перед зеркалом шифоньера, в трусиках и в маячке, пытаясь привести в порядок своё лицо и причёску.

ЛИНА,/со свечёй в руках, подходит к Лике/:  Чего же ты там видишь, чудачка?

ЛИКА:  Пока ничего. Теперь, вижу, /продолжает приводить себя в порядок/.

ЛИНА/Ивану Петровичу/:  Ну, зачем же так кряхтеть,.. здесь же молодые дамы.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Дамы-то может и молодые,.. а я старый больной человек.., да ещё – в стельку пьяный.

ЛИНА:  Не прикидывайтесь. Нашкодили и в кусты?

                                   /В сенях громыхает тазик и всё железное/!

ЖОРА:  Ау-у, люди!.. Там на улице машины сигналят!.. Это не к вам?!.

ЛИКА:  Это за мной. /Надевает юбку, туфли, жакетик/.

93.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Жо-ора, ты ещё здесь?!.

ЖОРА:  Хо-го-о!.. Зде-есь, Иван Петрович!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Щ-щас мы с тобой ещё выпьем!

ЛИНА:  А ну все, «кибиням» собачьим!!!

Пауза.

ЛИКА,/подходя к Лине/:  Я тебя поцелую, на прощанье?

ЛИНА:  Обойдёшься!

ЛИКА:  Ну,.. тогда… - пока-пока /делает «тёте ручкой» и идёт на выход/.

ЛИНА/Ей вслед/:  И заткни свою экзотику себе в жопу!!. /Бросает ей вслед апельсины, бананы и другие фрукты/!!!

                                   /ЛИКА, весело вскрикнув, убегает/!

            ИВАН ПЕТРОВИЧ проходит в сени к перепуганному ЖОРЕ.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Давай-ка, Жора, выпьем /сел за стол, налил/.

ЛИНА/выходит к ним. Сдержанно/:  Уходите, мужики.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Жоре/:  Будь здоров, /чокается с его стопкой, пьют./ Бери гитару, пойдём ко мне. У меня самогон есть!

                                   Приёмник гаснет.

ЛИНА:  Хм, а свет-то был,.. а мы и не включали. – Привы-ыкли.

ЖОРА/Лине/:  Там, на улице, чья-то корова мечется.., не ваша?

                        Пауза.

                        МУЖЧИНЫ молча ушли.

ЛИНА/одна/:  Ещё одна беспризорная. /Обмякла, села на табурет и заревела/!

З  А  Н  А  В  Е  С .

Конец I-го акта.

* * *

        Боцман отложил пьесу и, наконец, утёр, как следует, слёзы со своих глаз и щёк. «Откуда же этот пацан знает??» - ворчал он, кряхтя и, вставая с постели. «Откуда ж он знает??»

Боцман вышел в сени, взял со стола, выложенные им из карманов брюк, курительные принадлежности – трубочку из вишнёвого дерева, кисет с табаком и спички. Он набивал трубочку табаком, руки его дрожали, он всё повторял: «Какое-то наваждение! Откуда ж он взял?? Как он мог-то?»

Набив трубочку, он вышел во двор. Закурил. Поднялся на то высокое место, где давеча сидел Мессир. Сел на табурет. Перевёл дух, осмотрелся. Вдали внизу лежал Дон. Теперь он казался более отдалённым – солнце шло к закату, и, вот-вот, должно было спрятаться за высокий холм, на котором лежал городок – и от этого, Дон, и всё задонье, как бы, покрылось голубоватой дымкой.

Из-за Дона, из широкой полосы прибрежной рощи, доносились звуки баяна и песня. Пели, в основном, женские голоса. Потом, эти голоса, о чём-то громко и весело переговаривались, в эти голоса, иногда, врезался одинокий мужской голос – вероятно, баяниста. И вновь, широко по-над рекой, разливалась песня.

Боцман пыхтел, свыкшейся с ним,  трубочкой, слушал песню и думал о чём-то, о своём.  

Но думки его прервала грянувшая, со стороны причала, дикая музыка, которая, в основном, долетала сюда в качестве бухающего такты ударника. «Это на нашей яхте» - подумал боцман. «Кот злодействует». И, вычистив свою трубочку, боцман вернулся во флигель. Зачерпнул кружкой из ведра «Крещенской воды», напился, прошёл, лёг на койку, взял, отложенную пьесу, и продолжил чтение.

* * *

II-ой АКТ.

 

                        На дворе день.

94.

                        Та же хата. Чисто прибрано. В сенях много трёхлитровых банок с молоком, повязанных марлей. Сирени уже нет. В комнате, на столе, в нескольких спаренных тяжёлых подсвечниках, горят свечи, в форме мужских фаллосов. Здесь же лежит большой блестящий, чем-то набитый, пакет; рядом – красивая тёмная бутылка, две стопки и связка бананов. Икона закрыта рушником. В ближайшем от иконы – левом углу, приспособлен 

магнитофон, с пристежными колонками, и звучит В. Высоцкий с песней «Нежная правда в красивых одеждах ходила…»

                        Открываются двери в сени, появляется ЛИНА, с только что открытым висячим замком в руках,.. она осторожно ступает через порог, прислушивается. Одета она в то же – чёрное, но голова не покрыта, а волосы строго забраны на затылок. Она медленно проходит к комнате, останавливается в проёме, улыбается, хмыкнув. Устало идёт к кровати и, отбросив на этажерку замок, тяжело садится на постель.., а затем, развернувшись, ложится, разбросав руки, а ноги, прямо в ботинках, «бросает» на спинку кровати. Высоцкий запел «Баньку по белому». ЛИНА слушает, прикрыв веки. Но вдруг она подскочила к шифоньеру, достала сигарету, зажигалку.., прикурила, походила по комнате и легла на кровать в той же позе. Курит. Высоцкий запел свою «Цыганочку» по-французски.

            На пороге сеней появляется ЛИКА, она в ковбойской шляпе, в рубашке, в крупную красно-чёрную клетку, навыпуск; в джинсах расклешённых книзу; в мокасинах на высоком каблуке, а на шее, скручен и повязан, знакомый Линын чёрный платок. ОНА, как каратистка, бьёт ногой дверь, шире раскрывая её, и, медленной с потягом походкой,

проходит в комнату. Останавливается у магнитофона и резко поворачивается лицом к лежащей ЛИНЕ. Кассета в магнитофоне кончилась. Тишина.

ЛИКА:  Привет.

ЛИНА:  Привет. /Большим пальцем промокает глаза/.

ЛИКА:  А что ж это вы не на Дне рождения?

ЛИНА:  На каком Дне рождения?

ЛИКА:  Ну, как же, там Жора с дедом уже во всю пируют,.. королеву ждут. Свататься к ней собираются. Охмурила мужиков?

ЛИНА:  Я корову продала, только что приехала.

ЛИКА:  А я знала, что ты именно этим автобусом вернёшься.

ЛИНА:  Я поняла. Спасибо за записи, тронута. Так у кого, у деда День рождения?

ЛИКА:  Хэх. Двадцать второго мая был – в среду!

ЛИНА:  А-а-а.

ЛИКА:  Да-а-а! Что, не знала?

ЛИНА:  Понятия не имела.

ЛИКА:  А молилась ли ты на ночь, Дездемона?!. /Подтянула вверх подбородок, выставила шею/.

ЛИНА:  Глянь-ка, мой платок! А я его обыскалась!

ЛИКА:  И где ж ты его обыскалась?

ЛИНА:  Везде.

ЛИКА:  А надо было искать – у моего деда в спальне, на спинке кровати.

ЛИНА:  Правда?! Ха-ха-ха!.. Как же это я?!. /Гасит окурок в пепельнице, на этажерке/.

ЛИКА,/наступая мокасином на руку Лине/: Так как же это ты?!

ЛИНА:  Это было ещё девятого мая,.. когда мы за картошкой ходили.

ЛИКА:  За картошкой – в спальню??

ЛИНА/расхохоталась/!

ЛИКА/рыкнула/:  Мр-рых! М-мерзкая, противная баба /пихнула мокасином её руку и отошла прочь/!

ЛИНА:  Ты мне сделала больно.

ЛИКА:  А ты мне не сделала больно?!

95.

ЛИНА:  Ты сделала больно моей руке!

ЛИКА:  А ты моему сердцу!

ЛИНА:  Но что же делать… У него такая тупиковая ситуация…

ЛИКА:  У кого?

ЛИНА:  У Жоры. Со своей ростовской женой он давно развёлся,.. приехал сюда досматривать свою тётку, так же как и я, только, я тут чуть больше года, а он уж давно. Во-от.., похоронил он тётку, привёл в дом бабу, расписался с ней.., теперь у неё появились какие-то племянники.., и они теперь ему житья не дают. А в Ростове, в квартире его покойной матери, живёт его сын с женой.., но они его не только не могут принять.., а и самого сына жена скоро попросит.., он чернобылец – ну и.., всё такое. Так что, свататься ко мне, говоришь, собираются?

ЛИКА:  Я поняла: ты беспринципная, падшая женщина. – С продажной душой и телом.

ЛИНА:  Да, а что?

ЛИКА:  К тому же!.. – ты сухарь, заброшенный хозяином в угол!., но тебя даже старые мыши не станут кусать!

ЛИНА:  Ха-ха. Выдаёте желаемое за действительное? Я зна-аю, как одна серенькая мышка, увидев на больничке заварное пирожное полное душистого натурального крема,.. лизнула его, надкусила, как тот хохол из анекдота, и смылась, даже не взяв расчёта у своей родной администрации.  Так! уж ей захотелось уколоть это пирожное в самое

сердце, зная, что оно – бессильное – останется в ржавой вонючей клетке на съедение крысам!  Или превратится в сухарь. Не вышло – не превратилось. И крысам не сдалась.

ЛИКА:  Ты с ума сошла.

ЛИНА:  Молчи, дрянь!

ЛИКА:  Дура! У меня муж в автокатастрофу тогда попал!

ЛИНА:  Кому ты фуфло гонишь?! Ты в разводе давным-давно!.. А у него – уже  своя законная молодка! На х… ты там кому нужна!! Малявка ты больничная!

ЛИКА:  Да он же инвалидом стал!.. На всю жизнь!.. Какая там теперь моло-одка!.. Кому он теперь нужен?! За мной ночью приехали и увезли в Каменскую больницу!..

ЛИНА:  Увезли те, что тебя до сих пор – возят?!

ЛИКА:  Да. Это его друзья.

ЛИНА:  Ну, спасибо,.. за разъяснения, теперь буду знать, что это его друзья.

ЛИКА:  Но я дежурила день и ночь в больнице… Они привозили всё, что нужно,.. всё, что требовалось. Потом, привозили его родителей из Таганрога и увозили обратно. Ты можешь представить себе весь этот путь?! И так – всё то время!

ЛИНА:  Браво-браво. А это! Время?!

ЛИКА:  А это время… По-ка-зы-ва-ю-ю-у! – Ап! /снимает шляпу, а под ней – начисто выбритая голова/!

                                   Пауза.

                        ЛИНА взорвалась смехом и хохочет, стуча пятками ботинок по спинке кровати.

ЛИКА:  Ну что ты?!. Ум! /Надула губки, стукнула ножкой об пол/! Прекрати сейчас же! /затопала ножками/!

ЛИНА/сквозь смех/:  Это я к тому, что у дураков мысли сходятся!.. Показываю-ю!! Ап! /Мигом стянула юбку, с трусиками вместе, ниже живота,.. сама, согнувшись, глянула туда и тут же вернула одежду и себя на место/.

ЛИКА:  Ой, мамочки!.. Дай посмотреть.

ЛИНА:  Не дам, /подскочила с кровати/.

ЛИКА:  Ну, да-ай.

ЛИНА/бегает от неё по комнате/:  Не дам, не дам, не дам.

ЛИКА/за ней/:  Ну, да-ай…

ЛИНА:  Дай уехал в Китай.

96.

ЛИКА:  Ну, дай я ручку пожалею. Пожалею мою рученьку, я её обидела…

ЛИНА:  Ну, пото-ом,.. я же с дороги, мне надо привести себя в порядок. Ну. Помыться…

ЛИКА:  Да-да… Точно. Ты иди, мойся.., а я тут…

ЛИНА:  А ты, пока, поставь какую-нибудь музычку.., лёгкую. Или у тебя нет такой?..

ЛИКА:  Обижаешь.

                        ЛИНА идет, набрасывает крючок на входных дверях в сени. Моется под рукомойником и, прямо в юбке, над чашкой.

ЛИНА:  А сколько здесь у меня молока киснет!..

ЛИКА:  Да, уже видели, знаем. /Включает новую кассету – с любовной французской классикой. Теперь, она выстраивает из стульев и табуретов пару пирамид. Открывает шифоньер, достаёт несколько свободных плечиков, развешивает их. Достаёт из пакета, лежащего на столе, одежду. Сплетённое как сеть, длинное чёрное платье  вешает на плечики. Золотой, прошитый чёрными нитями, сложный корсет – со штрипками, подвязками, серебристо-золотистыми цепочками, прикрепляет к плечикам. Достаёт, в тон корсету, длинные гольфы и колготы, в золотую сетку – развешивает их. Чёрную женскую

шляпу, с сетчатой вуалью, устраивает на пирамиду.  Достаёт стек и две плётки – одну, с одним длинным бичом, другую, со множеством коротких бичей – пробует их в действии – об пол, об ногу, и прячет обратно в пакет.

                                   В  СЕНЯХ.

                        ЛИНА вылила всю использованную воду в помойное ведро, откинула крючок на дверях, вынесла ведро во двор,.. вернулась обратно с пустым ведром, поставила его на место и пошла в комнату.

                        В  КОМНАТЕ.

            ЛИКА полезла рукой к себе в джинсы, и что-то роется там. Входит ЛИНА, ЛИКА быстро вынимает руку из штанов.

ЛИНА/заметила/:  А что это наши шаловливые ручонки там делают?..

ЛИКА:  Ап! /Указывает рукой на развешенный гардероб/!

ЛИНА:  Боже, что это?!

ЛИКА:  У вас, ведь, на днях – День вашего рождения, мадам,.. а это мой предварительный подарок вам.

ЛИНА:  Ой,.. спасибо.

ЛИКА:  Сейчас будем одеваться. Но сначала – выпьем по стопочке голландского бренди. /Наливает из красивой бутылки, стоящей на столе, в стопки.., очищает банан./ Обмоем твой королевский наряд, чтобы королеве в нём было уютно.

ЛИНА:  Но я смотрю – этот наряд несколько авангардной Королевы.

ЛИКА:  Когда я училась в Музыкальном училище,.. мой педагог по этике, говорил: «Форма произведения искусства должна соответствовать его содержанию».

ЛИНА:  Нда-а?..

ЛИКА:  Да. Выпьем.

                                   /Пьют/.

ЛИКА:  Быстренько бананчик в рот /кормит её из своих рук и закусывает сама/.

ЛИНА:  А о свечах я уж молчу.

ЛИКА:  Вот и молчи. А, теперь, идём одеваться. Прошу, Ваше величество /подаёт ей руку, ведёт к шифоньеру; снимает с неё юбку, кофту, лифчик, /ОНА была без трусов/; надевает ей на ноги золотую сетку колгот, золотой корсет и,.. начинается целая процедура затягивания за спину всяких верёвочек, цепочек и т.п./.

                        Наконец, корсет надет, он красиво подходит под самую грудь ЛИНЫ. ЛИКА поворачивает её, оглядывает: по спине и по ягодицам изящно легли и провисли золотые змейки; теперь, ЛИКА, вверх, вдоль позвоночника, ведёт ещё одну длинную поворозку, раздваивая её - у неё на шее и смыкает её под подбородком ЛИНЫ. А теперь, короткую

 

97.

золотую цепочку уложила между ягодицами, и повела замыкать её под корсетом над лобком…

ЛИНА:  Подожди. Пока ты не замкнула меня, дай я прижму твою голую головку к своей голой молодке, /прижимает её голову к своей промежности/.

ЛИКА:  Тебе не больно было?

ЛИНА:  Не ваше дело. Продолжайте.

ЛИКА:  Слушаюсь, Ваше величество /замыкает цепочку на корсете./ Вам хорошо?

ЛИНА:  Да-а.

ЛИКА:  Теперь – гольфики и туфельки /надевает ей на ноги золотые гольфы, чуть выше колен и её чёрные туфли, из шифоньера./ Теперь – платье. /Надевает на неё чёрное платье-сеть – оно с длинными рукавами, под горло, но спина полностью открыта до талии, внизу сзади разрез тоже очень глубокий./ А теперь, ваша шляпа, мадам.., и непременно, с вуалью /надевает ей на голову шляпу с вуалью./ Ап! /Разбрасывает стулья и табуреты/!

ЛИНА,/посмотрев на себя в зеркало/:  Чёрт возьми. /Прошлась по комнате./ Я хочу закурить.

ЛИКА:  Погоди. /Достаёт из пакета пачку сигарет/, вот – американские - «Мальборо».

ЛИНА:  О-о, благодарю, /распечатывает пачку./ Но я буду, всё равно, с мундштуком /берёт мундштук, вставляет сигарету/.

ЛИКА:  Подворачивай вуаль на шляпу, вот так. Но сперва – выпьем, /наливает./ За наш карнавал и за нашу любовь на карнавале!

ЛИНА:  А у нас сегодня карнавал?

ЛИКА:  А что же это? Карнавал на Каракубе! Ур-ра, мадам! /Чокаются, пьют, закусывают бананом из Ликиных рук/.

ЛИНА,/прикурив от свечи/:  Я болде-ею.., как! падла буду. Спасибо тебе, бой. /Приподняла Ликину шляпу и поцеловала её в бритую голову./ А тебе, не больно было?

ЛИКА:  Не ваше дело, мадам.

ЛИНА:  Баловник. Поцелуй руку Королеве /протягивает руку, та целует./ И приглашайте даму танцевать.

                        ЛИКА, поклоном головы, приглашает ЛИНУ на танец. Сходятся, танцуют медленный танец. Идут в ход ласки, прижимания, поцелуи.

ЛИНА:  Боже, что это?

ЛИКА:  Сюрприз, мадам.

ЛИНА:  А это что?!

ЛИКА:  Это большой сюрприз, мадам.

ЛИНА:  Какой сюрприз??.

ЛИКА:  Который вы давно хотите.

ЛИНА:  Я?! Хочу?

ЛИКА:  Ж-жаждете!

ЛИНА:  Ничего я не жажду! Оставьте меня! /Отходит к столу, наливает бренди, выпивает, закуривает новую сигарету в мундштуке и садится на стул, лицом к ЛИКЕ/.

ЛИКА:  Я не могу отстать, мадам.

ЛИНА:  А я говорю – отстаньте, негодный мальчишка!

                        ЛИКА расстёгивает и отстёгивает штанины джинсов, и отбрасывает их в сторону. Теперь она стоит в облегающих кожаных ботфортах и джинсовых коротеньких шортах.

ЛИКА:  Я хочу вас, мадам.

ЛИНА:  И не думайте. Выбросите эту идею из головы.

ЛИКА/расстёгивает гульфик и высовывает в него второй, свободный, вибромассажёр/:  Я вас очень хочу, мадам.

ЛИНА/смеётся неровным смехом/:  Ну что ты,.. я люблю настоящих мужчин, а не таких шибздиков как ты.

98.

ЛИКА:  Я не шибздик.

ЛИНА:  Ну, перестань, перестань,.. это дело закрыто. Все свободны. /Встала, подошла к столу, загасила сигарету, взяла банан/…

ЛИКА/подходит к ней и прижимается сзади, обвивая её руками/:  А-ах, какая женщина!

ЛИНА/медленно чистит банан/:  Перестаньте, юноша. Это банально.

ЛИКА:  Не перестану.

ЛИНА:  Но я действительно люблю взрослых, умудрённых жизнью, мужчин /всасывает банан в рот/.

ЛИКА:  А я хочу вас.

ЛИНА,/жуя банан/:  Хотеть не вредно. Прошу прощения за банальность.

ЛИКА/со слезами в голосе/:  Зачем вы обижаете меня?

ЛИНА:  Я никого здесь не обижаю. Я говорю правду. И всё.

ЛИКА:  Я люблю вас!

ЛИНА:  Ха-ха-ха. Вы не можете знать этого чувства.

ЛИКА:  Я зна-аю его-о!

ЛИНА:  Н-не-ет,.. вам не дано его знать! Вот я! любила-а-а. А-ах, как я любила!

                        В окошки заглянул красный закат.

ЛИКА:  Тогда,.. я ненавижу вас!! /Вынула из пакета две плётки, отскочила в сторону, и шлёпнула по полу длинным бичом./ Не-на-ви-жу-у!! /Хлещет об пол/!

                        ЛИНА, в это время, опираясь руками о стол, всё больше и больше прогибается в спине, ногами пятясь назад/.

ЛИНА:  А дальше?.. А дальше?.. А что же дальше?..

                        ЛИКА расстёгивает, отстёгивает и срывает с себя шорты и рубашку. ОНА остаётся в чёрной кожаной грации с вырезом от пупка и до начала ягодиц. А на талии у неё  ремни на липучках, с золотой бляхой, на которых подвешен двойной вибромассажёр, с уздечкой-перемычкой. Она вводит в себя ближний его конец.

ЛИКА:  Не-на-ви-жу! /Хлещет бичом об пол, подходит сзади к ЛИНЕ и вводит в её «молодку» свободный конец./!

                                   Далее ЛИКА эмитирует мужские поступательные движения и, то целует спину ЛИНЫ, то водит по ней короткими бичами, что в левой руке, то хлещет об пол длинным бичом, что в правой руке.

                        ЖЕНЩИНЫ – то вскрикивают, то шумно дышат, то кричат, а то плачут. Потом, ЛИКА, в экстазе, сдирает с ЛИНЫ платье.

                        А в двери сеней уже вошли ИВАН ПЕТРОВИЧ и ЖОРА с гитарой, и, замерев, наблюдают из сеней за представшей перед их глазами сценой

ЛИНА/кричит/:  Амок! Амок! Амок! Амо-о-ок!.. Вот он – амок! Во-о-от он какой – амок /уронила голову на руки, плачет/!

ЛИКА/целует её спину, как птичка клюёт зёрнышки/:  Ма-ма-ма-ма-ма-ма-ма-а!.. А-ах /легла щекой ей на спину./ Милая моя, славная моя, сладкая моя, странная моя женщина.       

                                   В окошко лёг багровый закат.

ЛИНА:  Амо-о-ок.

ЛИКА/увидела мужчин, Лине, не меняя позы/:  Кажется, у Дюрренматта есть повесть «О наблюдении за наблюдающим за наблюдателями»?

ЛИНА:  Не знаю… Я только слыхала, что в современных публичных домах есть более дорогое удовольствие, чем занятие сексом… Это – наблюдение, а проще говоря, подсматривание за теми, кто занимается сексом… А ещё более дорогое – это подсматривание за подсматривающим.

ЛИКА:  Да-а-а – придётся мне оплачивать самую дорогую цену.

ЛИНА:  Да? /Повернула голову в сторону сеней/.

                        МУЖИКИ пятятся назад, в сторону дверей.

ЛИКА:  Куда же вы, куда-а?!.

99.

ЛИНА,/напевая/:  Куда вы удалились, весны моей, златые дни?..

ЛИКА:  Алё, народ!

                        МУЖИКИ остановились.

ЛИНА:  Ку-ку, мальчики, приплыли. Проходите,.. раздевайтесь…

ЛИКА:  Не стесняйтесь – подключайтесь.

ЛИНА/устало/:  Ха-ха-ха /накрылась шляпой с вуалью/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А что это вы там, опять?..

ЛИНА:  Шарики катаем.

                        Пауза.

ЛИКА/Лине/:  Дорогая,.. а ты для кого свою молодку обрила?..

ЛИНА:  Не ваше дело.

ЛИКА:  Тогда,.. включаю первую.

ЛИНА:  А-ах!

                        ЖЕНЩИНЫ оживают. ЛИКА делает лёгкие поступательные движения.

ЛИКА:  Так для кого?..

ЛИНА  Не ваше дело.

ЛИКА:  Включаю вторую.

ЛИНА:  О-о-ой!

ЛИКА:  Де-ед!, отвечай,.. что вы делали с Ангелиной Владимировной девятого мая, когда ходили за картошкой в наш дом?! А то, я запорю её, до крови /хлещет бичом об пол/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да ты что ты, что ты, дура!..

ЛИКА:  А её платок в твоей спальне, что делал?! /Хлещет об пол/!

ЛИНА /простонала/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А я откуда знаю, я-то сплю в горнице – на топчане!

ЛИКА/передразнивая/:  На топчане-е… На софе! /Хлещет об пол/!

ЛИНА:  А-ах! Ай!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, на софе!

ЛИКА:  Не нукай! Почему платок не отдал?! С девятого мая - вон, сколько времени прошло!?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Не видел я его!

ЛИКА:  Врё-ёшь! /Хлещет/!

ЛИНА:  Ай!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну не успел!.. Ну, висит и висит!..

                        ЛИНА расхохоталась!

ЛИКА/деду/:  А ну, сюда! Быстро! /Хлещет/!

ЛИНА:  Ой!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Пойдём, Жора.

ЖОРА:  Да брось ты…

ИВАН ПЕТРОВИЧ/взял его за руку/:  Пойдём, говорю! /Приблизились к комнате. Лике/ Чего,.. куда?!.

ЛИКА:  На свободные кресла!

                        МУЖИКИ проходят в комнату.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Здеся нет кресел.

ЛИКА:  На приставные садитесь! /Хлещет/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  На какие?!.

ЛИКА:  На стулья! /Хлещет/!

ЛИНА:  Ау!

                        МУЖИКИ садятся на первые попавшиеся стулья.

ЛИКА:  Иван Петрович, отвечайте: Ангелина Владимировна приходила к вам в дом после девятого мая?!

ЛИНА:  Очная ставка.

100.

ЛИКА:  Молча-ать! /Хлещет/!

ЛИНА:  Ай!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Что ты заладила – девятое мая, девятое мая… Не трогай девятое мая! – Это для меня святой день!

ЛИНА:  Вы лжёте, старик. Опять лжёте.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  То есть, как?.. Это День моей Победы!

ЛИНА:  Твоей?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, моего государства.

ЛИНА:  Твоё государство – войну просрало, чтоб ты знал.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да ты чего-о?!.

ЛИНА:  Та-во-о! Твоё государство потопило врага в крови лучших сынов нашего отечества: так же, как оно потопило миллионы сынов и дочерей ещё до этой страшной

войны. Кстати, не такой уж страшной, для тех, кто устал от страха в мирное время – от своего «любимого» государства. – Вследствие чего, нация-а – до сих пор тонет в глубинах

мирового океана. И кто этого до сих пор не понял, тот стоит раком – так же, как я теперь. И вдобавок – ещё и раком – назад пятится – обратно, глубже.., чтоб уж до самого дна-а. А-а. А-а. /Говоря это, она достала из пакета на столе стек. ЛИКЕ/А ты –

не останавливайся, Малявка /шлёпнула её стеком по ляжке, как лошадь бьёт хвостом оводов, на крупе!/ Служи Королеве как полагается!

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Жоре/:  Что она говорит, Жора??.

ЖОРА:  Да брё-ось ты, Петрович!..

                        На небе погасло светило – в окошках стемнело. Но в комнате горят и потрескивают свечи.

ЛИНА:  А знаете, Жора,.. кажется, я видела сегодня то место, где полегли молодые красавцы-морячки. – Не доезжая Иловайской, по железной дороге – как из Ростова ехать, далеко-о на холме – якорёк виднеется.

ЖОРА:  Может быть. Я там больше никогда не был.

                        Пауза.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Анжела!, что это у тебя??. Ху, да ты лысая!.. А я, сдалека, думал что на тебе шапочка такая.

ЛИКА:  Ну, хватит! /Отошла от Лины/! Не хочу больше тебе служить. Пусть мне послужат.

                        МУЖИКИ, увидев торчащий из промежности ЛИКИ пенис, загипнотизировались.

ЛИКА,/стоя лицом к мужикам/:  Этот фаллос омыт живительной влагой Ангелины Владимировны. А этот - /поворачивается спиной к мужчинам и вынимает из себя второй пенис/ фаллос – омыт живительной влагой Анжелики Романовны. Так вот: какой из них вы бы с удовольствием полизали?.. – Ну, как мороженое или, скажем, сосательную конфетку?

                        МУЖЧИНЫ лишились дара речи.

                        ЛИНА выпрямилась, сняла шляпу – положила на стол, рядом с платьем; закурила сигарету, прошла к кровати, со стеком в руке и села, наблюдая за спектаклем.

ЛИКА:  Н-ну! /Щёлкает бичом/! Я жду! /Пауза. Поворачивается лицом к МУЖЧИНАМ./ Вы что,.. онемели?! /Смотрит на них в упор/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Анжелика,.. девочка моя,.. ну что ты так… Ты бы - поласковей…

ЛИКА/кладёт руку деду на голову/:  Да, дедушка, конечно. Прости.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ты меня прости, но я выбираю этот - /склонился/.

ЛИКА:  Я так и знала. А вы, Жора?

ЖОРА/навзрыд, но негромко/:  Что же вы со мной делаете!.. Я сейчас заплачу!..

 

 

101.

ЛИКА:  Идите сюда, Жора… /Заводит его другой рукой, с бичами, за свою спину./ Я знаю, что вы хотите и моего… Тем более, что её пока занят. Так что, становитесь на колени… И не стесняйтесь.

ЖОРА/всё так и делает/:  Вы хорошая, Анжела! Вы… соблазнительно - прекрасны!

ЛИКА:  А женитесь вы, всё-таки, на ней. На этой цирковой лошади с кошачьими глазами, опухшими губами и с голосом треснувшей молнии!!

ЛИНА:  А ты на всей компании друзей твоего мужа.

ЛИКА:  Бывшего!, мужа.

ЛИНА:  Бывшего, бывшего.

ЛИКА:  Но это уже не ваше дело.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А как же я?

ЛИНА:  Так вы же – сват, Иван Петрович.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да, я сват. Но я тоже вас люблю.

ЛИКА:  Так, окончен бал – погасли свечи, /расстёгивает ремни, освобождаясь от всей установки вибромассажёров; которые рухнули на пол; надевает свою рубашку и ковбойскую шляпу на голову/.

ЛИНА:  А я, господа, уезжаю в Париж. /Встала, прошла к столу, взяла платье со шляпой, вернулась к зеркалу шифоньера/.

ЛИКА:  Вечерней лошадью?

ЛИНА/надела платье/:  Нет, не вечерней. Мне делают надёжный вызов… и всё такое. Корову я продала. Дом продадут мои сыновья – они у меня оба юристы, так что – справятся с этим. /Надела шляпу с вуалью, повернулась лицом к внимательным слушателям./ А что, вон моя знакомая – Александра Дмитриевна, вышла замуж за француза и живёт себе с ним под Парижем. Так ей же – шестьдесят лет! Даже, уже с лишком. Вот она мне и делает вызов. /Ко всем/ подходите, господа, выпьем голландского бренди.

                        ВСЕ смотрят на неё, как кролики на удава, и движутся к столу. ОНА подаёт каждому наполненную стопку.

ЛИНА/продолжает/:  Я предлагаю выпить за всё то хорошее, что сложилось между нами, несмотря на разность сроков нашего знакомства.

ЖОРА/вдруг запел/:  «Все срока уже закончены, а у лагерных ворот, что крест на крест заколочены – надпись – «Все ушли на фронт»!»! Э-э-эх /выпил/!

ЛИНА:  Неплохая добавка к моему тосту. Пьём.

                        ВСЕ выпили.

ЛИНА:  Мужчины, поухаживайте за дамами.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/очищает банан и кормит ЖЕНЩИН из своих рук, поочерёдно/:  Французам повезло, скажу я вам,.. если бы вы знали – как Лина готовит!.. Какие цимусы она позакручивала той осенью!.. Ум-м! Зер гуд!, одним словом. И хенде хох.

ЛИНА:  Старалась поддерживать квалификацию, между сидками.

ЖОРА:  Серьёзно?.. У-у-у, а я и не знал, и не пробовал! А борщ?

ЛИНА:  Ну, как же без борща. Борщ – это классика.

ЖОРА:  Да, без борща – никуда.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Наш мужик на борщу вырос.

ЖОРА:  Да-а-а.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да что ты.

ЖОРА:  А мы же сегодня – День рождения Ивана Петровича отмечали… Да-а.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Почему, отмечали? Мы и отмечаем!

ЖОРА:  Да?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну.

ЛИНА:  А я, Иван Петрович, ко Дню рождения,.. стихи написала, вам!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да ты что?!.

102.

ЛИНА:  Да. Хотите – прочту?

ЖОРА и ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Конечно, хотим. Хотим! Конечно, прочитай!

ЛИНА/пошла к этажерке/:  Только я наизусть ещё не помню… Оно свежее… /Взяла с этажерки общую тетрадь, открыла/ Оно небольшое… Читаю:

 

В какой же это месяц родился ты:

И ландышем забрезжил свежий день,

И одурманила черёмуха ночная,

И опьянила запахом сирень!

 

И степь дохнула тёплою травою,

Затрепетал берёзовый листок,

И зашумели тополя над головою,

Верстами меря пуховой платок!

 

И белыми цветами распускаясь,

Среди кудрявой зелени весны,

Белёными ногами выставляясь,

Раскинулись вишнёвые сады!

 

И вышла из себя река седая,

Переполняясь полою водой,

И залила все берега, без края,

И вместе с солнцем стала золотой!

 

И лещ на нерест шёл, упрямо горбясь,

Под сетью, пропуская косяки..,

А по садам, по хуторам, по рощам –

Запели песни баритоны – соловьи!

                        Пауза.

ЛИНА:  Всё. /Положила на место тетрадь. Ивану Петровичу/:  Я вам потом перепишу. Красиво. /Подошла к столу/ Если вам нравится, конечно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да что ты!.. Конечно! Э-эх, бывали дни весёлые!.. М-мать честная-а!.. Наливай!

ЖОРА/запел/:  Эй, ямщик!, гони-ка к «Яру»!, лошадей, брат, не жалей!..»

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Жора!, а ну – дай «Цыганочку»! А я тряхну, брат, стариной!..

ЖОРА,/беря гитару/:  С выходом?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А как же! Э-эх! /Ритмично хлопая в ладоши, пошёл в пляс./ А ну, Анжелика, помогай деду!..

ЛИНА:  А что, она тоже может?!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А как же, в ней же и цыганская кровь есть! А-ну, внучка, вспомним!

                        ЛИКА быстро стягивает ботфорты, надевает Линыну юбку, из шифоньера и идёт в пляс.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну-ка, дай жизни!

ЖОРА:  А ты, поддай-ка жару!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Я и перцу поддам!

ЛИКА:  Ходи, кудрявый!

ЖОРА:  Ходи, ходи, ходи-и…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Хоп, хоп, хоп…

ЛИКА:  Эй, ромалы!..

ЖОРА:  Ну-ка, пусти!..

103.

                        Не выдержав, и ЖОРА пускается в пляс. ЛИНА смотрит на них весело и заворожёно.., руки её, то хлопают в ладоши, то сами танцуют.

                        МУЖИКИ выдохлись и кончили танец.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Всё. Наливай.

ЛИКА,/продолжая плясать/:  Не-е-ет!.. Жора, играй!..

ЖОРА:  Так, рука уже не слушается!

ЛИКА:  Эх, чавелы!.. Хоп, хоп, хоп… А-ап! /Красиво кончила пляс, глядя ЛИНЕ в лицо/!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Вот, какая у меня внучка!

ЖОРА:  Молоде-ец!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Лина, дай я тебя поцелую, /взял руками её шею и крепко поцеловал в губы/!

ЛИНА:  Господи, меня-то за что?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Просто мы тебя любим!

ЛИНА:  Вы за всех отвечаете?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да. Да и… у тебя, я слышал, где-то на этих днях,.. День твоего рождения… Наливай.

ЛИНА:  А что,.. пожалуй, налью. /Наливает/.

                        ЛИКА идёт к этажерке, берёт тетрадь, с теми стихами, открывает, смотрит в неё. Улыбнувшись, закрыла тетрадь, положила её на место и пошла к столу.

ЛИНА/Ивану Петровичу/:  Не переживайте, старик, ваше поколение защитило отечество. Защитило, вопреки вашему любимому всепожирающему монстру. С таким гигантским перевесом потерь – Победы быть не может – это, теперь, и дураку понятно. Вы сделали невозможное. И то была ваша Победа. И за то – вечная вам память /подняла стопку, и они, не чокаясь, выпили/.

                        Пауза.

ИВАН ПЕТРОВИЧ/Лине/:  Ты мне вот что скажи,.. это я к твоим стихам возвращаюсь.

ЛИНА:  Да…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Откуда ты – женщина, знаешь такие подробности про леща?

ЛИНА:  Который, у нас на Дону – чебаком зовётся?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да.

ЛИНА:  Хо-о, я, девчонкой, была заядлым рыбаком! Я и здесь – на Кальмиусе ловила. Мы, с бабкой Любой, такую рыбу здесь ловили, у-у!.. Мы с ней были подругами – она - старая, я – малая. Раньше, за поворотом, что ниже плотины, оба берега рыбаками были усеяны. А тепе-ерь,.. всё камышом заросло и никого.., кроме одного странного парня – переростка,.. видимо, больного от рождения. Искала я землянку бабки Любыну.., так она называла свою маленькую белёную хатку, такие ещё кое-где сохранились по хуторку,.. так и спросить не у кого, никто такую не помнит. Но её не помнить – нельзя!.. Значит, уже другие люди здесь живут.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Я тоже, ведь, раньше жил не здесь, а там – на Каракубе.

ЛИНА:  Одну старуху я нашла, из тех времён,.. но она недавно дочку свою схоронила и умом помешалась – ничего сказать не может. Правда, я, потом нашла одну осевшую, разрушившуюся землянку.., осколки утвари разной валяются,.. чугунок ещё целый. И место – очень похожее… Я помню, что туалета у неё не было поставленного,.. а была железная бочка врытая в землю, огороженная низким полукругом из чего-то… А с другой стороны – у самой калитки, росла вишня, под которой она «завтрикала и наливочку пила». Но ничего этого я там не нашла. Да и тогда – всё таким большим казалось, а теперь – всё таким крохотным оказалось. А бабка Люба, ведь, была совсем одна.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну что ты… Ты свою бабку Дусю, как полагается, по-человечески, досмотрела.

 

 

104.

ЛИНА:  Случайно. Судьба моя так обернулась. Так вот, про леща-то, идущего на нерест, мне бабка Люба-то и рассказала. – Что вожак идёт впереди и носом поднимает рыбачью сеть, чтобы косяк невредимо пропустить под сетью. Зато, когда обратно с нереста идёт… -

рыба дурой легкомысленной делается. Вот тут-то – «рыбачки - охотнички и беруть ея в сетки».

                                   /Смеются/.

ЛИКА:  Ну, дед, наливай и говори речь, а то у меня бренди киснет!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Речь?.. Я не умею говорить речи. Во, кстати, в связи с твоим рассказом о бабке Любе.., вспомнил про одну речь! Она у меня досе в памяти задержалась. Хоть и было это где-то в пятидесятом году – провожали в Армию молодёжь.

ЖОРА:  Хэ, и я в пятидесятом уходил,.. только я – из Ростова…

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да-а.., ну, и здесь на площади, перед клубом, был митинг. Стояла трибуна,.. говорили солидные речи – солидные люди, по бумажкам.., да. Между речами играл духовой оркестр, известные мелодии, как водилось. И тут, вскакивает на трибуну

мужичина,.. с огромными усищами такими – запорожскими, видать работник здешнего колхоза…

ЛИКА:  О-о-ой!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, тогда был Колхоз!.. Что ты. – Гроз фатер, гроз мутер. Что ты. Да-а, вскочил он на трибуну, чудак, ей богу.., молодец! И с рукой, как оратор, заорал: «Товарыщи колгоспныки!..Сёгодни ми видпроважиемо у ряды Краснуй Армии, нащого найкращого, работящого, процёвытого, можо сказать, боевытого.., хвылыночку, я зараз закинчаю /это он кому-то, перебивающему его, ага/, но ще нэ оброщого щитыною хлопця – видминного тракторыста мойий брыгады – Мыхайло Пупченко, ось /на этого паренька показывает, ага/, побожаимо йому, щоб вин, як боронив на трактори нашу зэмлю,.. щоб вин тако ж, с гвинтивкою у руках, охороняв йи йи от врагив наших!.. А дивчину мы йому знайдэмо, колы повэрныться до дому… /подморгнул, сатана, тому пареньку, ага/ - ни хвылюйся, ни дивчина будэ, а цильна роза! – та ще с шипа-амы!» - захлопал своими ручищами и его с трибуны, как ветром сдуло. А народ, на площади, оживился. Да-а. Чудак! Молоде-ец. В те времена. Что ты.

ЛИКА:  Всё?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Всё-ё. /Вдруг/ я говорю – края у нас замечательные! И люди.

ЛИКА:  Ну-у, блин,.. ты и ноту взял.

ЛИНА:  Жора, спойте – «Невечернюю».

ЖОРА:  Какую?

ЛИНА:  «Невечернюю».

ЖОРА:  Это, что из этого… Как его…

ЛИКА:  Это не из «этого», а это – цыганская народная песня.

ЖОРА:  Из «Живого трупа», во – вспомнил,.. у Льва Толстого, во.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, так спой!

ЖОРА:  Не-ет, её я не могу, что ты.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Эва, Анжела, ну-ка – ты. Ты же так когда-то на гитаре играла, пела!.. /Жоре/ слушай, такие романсы она пела!

ЛИНА:  Да-а. Это и я могу засвидетельствовать, /закурила/.

ЛИКА:  Я могу петь «Невечернюю», но с хором. Без цыганского хора она не поётся.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Да бро-ось ты…

ЛИКА:  И не слушается! Понимаете вы?! И ничего тут не поделать.

ЛИНА:  Ну, тогда выпьем – на сухую.., как там – «за любовь свою, да за цыганскую» /наливает, чокается со всеми/.

ЖОРА:  О! Это я люблю – «Очи чёрные», это мой репертуар.

                                                                                              /Пьют/.

 

105.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Закусываем, девочки /кормит ЖЕНЩИН бананом, но сначала ЛИНУ/.

ЛИНА/несколько потяжелела/:  Жора, а как это твой сын – в Чернобыль попал.., он что – специалист по атому?

ЖОРА:  Что ты, никакого отношения не имеет! Ты что, не знаешь, как гребли?!. – Срочная повестка из военкомата.., а там уже медкомиссия готова, для проформы, и – как в капкан! Погрузили и вперёд – в Чёрную быль! Да почти весь его пятидесятый год под эту косу лёг!

ЛИКА:  А кого же?! – Парней пятьдесят девятого года и по семидесятый – Афган поел.

ЖОРА:  Так, моему тогда – тридцать шесть лет было – само жить! А-а! Всю жизнь парню через колено сломали. И ни какого тонуса для его спасения нет.

ЛИНА:  Так его надо было к нам – сюда! Мы бы ему тонус подняли, я тебе гарантирую!

ВСЕ ХОРОМ/вдруг/:  Так ты не уезжай!!

                                   Пауза.

ЛИНА:  Нет, нет, нет, нет. В Париж, в Париж, в Париж. Да я и корову уж продала.

ВСЕ ХОРОМ:  А мы новую корову купим!!

ЛИНА,/внимательно оглядывая их/:  Друзья мои!.. Я же рецидивистка. Я – урка-рецидивист. Вы что, не понимаете.., что для меня здесь все пути-дороги закрыты.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Как это закрыты?!. Хэт, даёт! Да ты оглядись кругом!.. – Самое время щ-щас настало!

ВСЕ ХОРОМ:  Н-н-у-у!..

                                   ЛИНА расхохоталась.

ВСЕ:  Ну-у??!

ЛИНА:  Вы это серьёзно??

ВСЕ:  Н-ну!

ЛИНА:  Не нукайте – не запрягли. Мне на воле по фени ботать за падло. Для меня воля – это воля и больше ничего. /Пауза./ А ну, Малявка, включи мне Францию.., я хочу на столе танцевать. Уберите все эти кульки и всё такое!.. Подставьте мне стул и дайте руку – опереться. /Все всё выполняют. ОНА становится на стул./ Жора, подержи мой макинтош /снимает шляпу и платье, подаёт ЖОРЕ/. А то ещё сгорит королевское платье от этих догорающих членов… моего кружка. Пардон. Шарман. В Париж.., в Париж… - Там тоже

наши корни… Наши загубленные, отторгнутые корни. /Говоря это, ОНА, с помощью мужских рук, ступает на стол./ Я хочу поклониться кладбищу в Сент-Женевьев дю Буа., и на стареньких парижских улочках – их мостовым и тротуарам, и попросить прощения за красных товарищей – из своей родни, и от себя – дуры. Боже, какой стыд! Какой позор! Беда-то, какая, Господи-и!! А мы сидим по хатам и кичманам и в ус не дуем!  Ну и х… нам  на встречу – всем. А ещё! – я хочу глотнуть парижского воздуха… и огни ночного Парижа посозерцать. /Запела, пытаясь танцевать «канкан»/: «Она была модисткой и шила гладью, потом пошла в артистки и стала… - тётей! Тарам –там-там, тарам-там-там»… /Вдруг перешла на другую мелодию/: «Та-ра-ра тач-тач-тач, Одесса-мама, Одесса-мама первертучи гоп ца-ца»… /А теперь, на мелодию «Спекулируй бабка», запела/: «У бурмиста Власа, бабушка Нинела, починить избёнку, лесу попросела. Отвечал – не будет и не жди, старуха, - вот приедет барин – барин нас рассудит! Тарам тач-тач, тарам…» М-м-м-м /вдруг, схватилась рукой за живот и, ссутулилась. Как бы про себя./ Как она не вовремя, падла!

ЛИКА:  Вот он и ещё один амок.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Какой амок?

ЛИКА:  Тако-ой! Уберите всё со стола. /МУЖЧИНЫ исполняют. ЛИКА влезла на стол, обняла ЛИНУ./ Осядь, радость,.. осядь, солнышко моё, осядь. /Усаживает её на стол и рядом с ней становится на коленки, обнимая её/.

ЛИНА:  Ах, ер-рунда какая. Давненько не танцевала я – вот в чём вопрё-ёс!

106.

ЛИКА:  Ты вся дрожишь. Ну, господи,.. почему ты дрожишь??.

ЛИНА:  Зябко мне, потому и дрожу! Солнце-то – село уж, ха-га! Там, в шифоньере, на полке – чёрный шерстяной плед…

ЛИКА:  Дед, достань плед!

ЛИНА:  Уже стихами просим /дрожит/!

ЛИКА:  Ну что ты, маленькая моя,.. больно, да?.. /Целует её быстрыми маленькими поцелуями/, ну что тебе надо?.. Скажи, что надо?

ЛИНА:  Ничего не надо.., кроме шоколада… Плед нашли??

ЛИКА:  Де-ед!..

ИВАН ПЕТРОВИЧ/подаёт/:  Этот, что ли?!.

ЛИКА/берёт, разворачивает плед/:  Этот? /Укрывает им ЛИНУ/.

ЛИНА:  Этот, э-этот..., старенький,.. бабкин. Но настоящий – чистая шерсть. /Пауза./ Во-от,.. хорошо-о – вогрелася я.

ЛИКА:  Тепло тебе?

ЛИНА:  Н-ну, спрашиваешь. Ташкент. – Зимой сорок первого.

ЛИКА:  Ты меня не обманываешь?

ЛИНА:  Я-то не обманываю.., а вот ты у меня босая – и на ножки, и на голову. /МУЖЧИНАМ/ дайте ей её шляпу, что ли.

ЛИКА:  Не надо шляпу! Дед, дай-ка мне пакет.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  От ты, господи… На /подаёт пакет/.

ЛИКА/вынимает из пакета чёрный парик. ЛИНЕ/:  Это я тоже тебе купила.., хотела, чтобы ты у меня – пиковой дамой побыла. /Надевает себе на голову парик/, но пока что, я в нём погреюсь. Ну, как?

ЛИНА:  Ты в нём больше похожа на дочь Кончака.

ЛИКА:  Какого ещё Кончака?

ЛИНА:  Половецкого хана. Которая была невесткой знаменитого князя Игоря. Кстати! /В сторону ИВАНА ПЕТРОВИЧА/ - князь Игорь – распиздяй девяносто шестой пробы! – Святославич. Половцы столько народа в плен уводили! – и ничего – все в Лету канули. А этот, по своему же собственному недомыслию, что поперёк батьки в пекло полез, попал в плен.., и благодаря этому – попал в историю – навечно! Монахи, его в Летопись

вставили. Другие, сочинили «Слово о полку Игореве.., потом – через шестьсот лет! – это «слово» - Пушкин! Читал.., а Бородин оперу написал!

ЛИКА:  А-а-а, вон это какой князь Игорь!.. Так он же из плена бежал, насколько я помню.

ЛИНА:  Ка-акая у вас память. Прямо скажу – не девичья. Ещё бы ему не сбежать – от своего свата!

ЛИКА:  Как, от своего свата?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Как – сва-ата!?

ЛИНА:  Ну, Игорь-то с Кончаком – сваты были

 ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Что ты плетёшь, дочка, ты не заговариваешься, Ангелина?..

ЛИНА:  Что же мне заговариваться, ежели они посватали дочь Кончака за сына Игорева – Владимира… Игоревича. И свадьбу в плену сыграли… И отправился Владимир в Русь, со своей невестой. А уж дома обвенчались по церковному обряду.

ЖОРА:  Не понимаю.

ЛИНА:  Ха у нас вся история такая – и древняя, и новейшая.., нечему удивляться.

ЛИКА:  А откуда ты…

ЛИНА:  От верблюда я. Давай-ка, подсовывай свои босые ножки, сюда вот – ко мне под плед. Во-от.., тепло?

ЛИКА:  Угу.

ЛИНА:  Сначала, была, конечно, маленькая лёгкая победа: половцы, пустив по стреле, бежали вспять.., а Игоревы полки – веселились три дня и говорили так: «Братья наши с великим князем Святославом ходили на половцев и бились с ними, озираясь на

107.

Переяславль, в землю Половецкую не смели войти, а мы теперь в самой земле Половецкой, поганых перебили, жёны и дети их у нас в плену, теперь пойдём на них за Дон и до конца истребим их; если там победим их, то пойдём в Лукоморье, что на Азовском море, куда и деды наши не хаживали, возьмём до конца свою славу и честь».

Да-а, уж… Так чему же убивается князь,.. хотя-а..,  в «слове о полку» - этого и нет. Какие такие грехи свои вспоминает?!

ЛИКА:  Что женил сына на половчанке?..

ЛИНА:  Н-нет, они там все на их девках красных попереженились.., какой там уж грех.

ЖОРА:  Ну что ты резину тянешь.

ЛИНА:  А-а-а. Вот, что нам говорит Ипатьевская летопись. Что Игорь, ведомый в плен, и видящий – как погибает его братия у Донца, а он, мечтавший испить шеломом Дону Великого, теперь наказуем Богом за то, что ещё раньше – в II79 году ходил с тем же Кончаком и его беззаконными половцами против своих же христиан в землю Переяславскую, и брал на щит город Глебов, и много зла сотворил его жителям: отцов

разлучил с детьми, братьев и дочерей с матерями и подругами, отправляя их в плен рабский, и оскверняя женщин на глазах у раненых мужей. И теперь вот он – князь Игорь,

по своей горячности и неразмыслию, открыл ворота половцам на Русскую землю, и те, «взяша гордость велику» и, собрав весь свой народ, на Русь ринулись. И много горя и разоренья принесли земле Русской. Но красивая литературная легенда о князе Игоре, как герое и патриоте земли русской, живёт и побеждает. Вот и всё-о.

ЛИКА:  А что было дальше?

ЛИНА:  А дальше.., в далёких восточных степях Азии произошло явление, которое должно было дать иной ход этой борьбе. – Исстари китайские летописцы в степях на северо-западе от страны своей обозначали два кочевых народа под именем монгулов и тати; образ жизни этих народов был одинаков с образом жизни других собратий – скифов, гуннов, половцев. И вот теперь… - в первой четверти XIII века среди них обнаружилось сильное движение: один из монгольских ханов, Темучин, известный больше под именем Чингисхана, начал наступательные движения на других ханов, стал покорять их: орда присоединилась к орде под одну власть, и вот образовалась огромная воинственная масса народа, которая, пробуждённая от векового сна с кровавой деятельности, бессознательно

повинуясь, раз данному толчку, стремится на оседлые народы к востоку, югу и западу, разрушая всё на своём пути. И вот в I224 году двое полководцев Чингисхановых, Джебе и Субут, прошли обычные ворота кочевников между Каспийским морем и Уральскими горами, попленили ясов, обезов и вошли в землю Половецкую. Вот в этих краях и ниже – половецкие вежи и стояли.

ЛИКА:  Кёс-кёсе – вежи?

ЛИНА:  Вежи?.. – это их жилища на колёсах. – Как у цыган – табор.

ЛИКА:  О-о.., так может я и их далёкий потомок?..

ЛИНА:  Всё может быть. Всё. /Задумалась/.

ЛИКА:  Ну, хорошо. А потом?

ЛИНА:  А потом..? Потом,.. суп со скотом. Сейчас будем мыться да спатоньки ложиться. /Смотрит на МУЖЧИН, прислонившихся к ним с обеих сторон./ Глянь-ка, вот-ка – семейная фотка.

ЛИКА/тихо смеётся/:  А давайте заспиваемо украиньску писню!.. Мы же всё ж на украинской земле, а?..

ЛИНА:  Ну-ка, каку?..

ЛИКА:  У-у,.. классная была песня, помните?.. Только тихонечко /запела/:

Знов зозули голос чутивлыси,

Ластивки гныздэчко звили в стрыси,

А вивчар жэнэ отару плаем,

Тьохнув писню соловэй за гаем

108.

                        /Подхватывают песню и МУЖЧИНЫ, и поют они, как на ухо легло/:

Всюды буйно квитнэ чэрэмшина,

Знов до шлюбу вбралася калына.

Вивчара в садочку, в тыхому куточку,

Ждэ дивчина, ждэ.

 

Шла вона в садок по возоскори,

Задивилась на высоки гори,

Дэ з бириз спадають чисты роси,

Цвит калыны прыколола в косы…

 

ЛИНА:  Да-а,.. отвернулись, в своё время, от Киевской Руси.., занялись Новгородом.., да Сибирь покоряли, а тут Польша панская, да Княжество литовское не дремали… - вот вам

и новое государство-дракон трёхголовый – Речь Посполитая,.. да такое, что аж казаки запорожские взвыли!.. А там и Киев и Минск… Вот и в языках разошлись… И до Богдана

Хмельницкого.., а от него и до наших дней… И закрутилось колесо жизни – счастливейшая карусель человечества.

ЖОРА/Лине/:  Ты щто, гуманитарий, что ли?

ЛИНА:  Не поверите, но я технарь – Новочеркасский политехнический заканчивала.., там и работать осталась, как отличная студентка. Да-а-а. А это всё… - уже другие университеты.

ЖОРА/Лике/:  А, между прочим,.. на этих землях и другие песни пели!

ЛИКА:  Что вы имеете в виду?!

ЖОРА:  А что имею, то и… Да.

ЛИКА:  Ой-ой-ой.

ЖОРА:  Хэ.., ладно. Я серьёзно – про песню. Мои тётушки её любили. И отец с матушкой, по молодости, пели… Вот, между прочим,.. вы всё на «ты» - «ты», «ты», «ты»,.. и ты деда на «ты». А я свою матушку так до самой её смерти на «вы» и называл – так мы воспитаны были.

Э-эх!.. /Запел навзрыд/:

 

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село,

Горе-горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело.

                        /ЛИКА с ДЕДОМ, подхватывают две последние строки в повторе и далее ЛИКА помогает им петь/:

А беда приключилася страшная,

Мы такой не знавали вовек,

Как у нас – голова бесшабашная –

Застрелился чужой человек!

 

Суд наехал… допросы… - тошнёхонько!

Догадались деньжонок собрать,

Осмотрел его лекарь скорёхонько

И велел где-нибудь закопать.

                        /ЛИНА встаёт со стола на пол и, накрывшись пледом, идёт к иконе, отворачивает рушник, открывая образ./

И пришлось нам нежданно-негаданно

Хоронить молодого стрелка

Без церковного пенья, без ладана,

109.

Без всего, чем могила крепка…

 

Без попов!.. Только солнышко знойное,

Вместо ярого воска свечи,

На лицо непробудно спокойное,

Не скупясь, наводило лучи.

 

                        /ЛИНА идёт в сени, зажигает свою свечу на печке: готовит воду и принадлежности к мытью./

Да высокая рожь колыхалася,

Да пестрели в долине цветы,

Птичка божья на гроб опускалася

И, чирикнув, летела в кусты.

 

Меж двумя хлебородными нивами,

Где течёт небольшой ручеёк,

Под большими плакучими ивами

Успокоился бедный стрелок.

 

/ЛИНА, с горящей свечой в руках, подходит к висящим на стене фотографиям./

 

Будут песни к нему хороводные

Из села на заре долетать,

Будут нивы ему хлебородные

Безгреховные сны навевать.

 

                        Кончили петь. Пауза.

 

ЛИНА,/стоя у фотографий/:  Вот – Дуся моя,.. достала из подполья фотографии, навешала на стену.., а ху есть ху?.. Ни ху-ху. /Идёт в комнату./ Так, всё. Нам надо готовиться ко сну. Уходите, мужики.

ЖОРА:  Линочка,.. а можно мы на посошок?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Мы там, там – в сенях,.. по быстрому.

ЛИНА:  Ладно, идите.

                        МУЖИКИ взяли бренди, пару стопок и пошли в сени, за печку.

                                  

В  КОМНАТЕ.

ЛИНА/Лике/:  Помогай-ка мне снимать эту лошадиную сбрую.

ЛИКА,/раздевая её/:  Как ты себя чувствуешь?

ЛИНА:  Норма-ально. Чувствую. /Лика засмеялась./ Ну что ты всё смеёшься, дурочка. Знаешь, как древние говорили?..

ЛИКА:  Как?..

ЛИНА:  «Смехи да хихи введут во грехи».

                        /ЛИКА смеётся ещё веселее и тоже раздевается/.

ЛИНА:  А колготы ты мне здесь порвала капитально.

 

                                   В  СЕНЯХ.

            ЖОРА и ИВАН ПЕТРОВИЧ устроились с выпивкой на печи.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Наливай.

ЖОРА:  Так наливаю же.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Заграничную гадость.

110.

ЖОРА:  Чего гадость?.. – Берёт хорошо.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  А чем закусить?..

ЖОРА:  Да ла-адно.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  О! – У неё ж здесь море молока скисает… Скисло уж небось. /Снимает марлю с одного из трёхлитровых баллонов, пробует/ во, самый смак!

ЖОРА:  Ну, давай, на посошок.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ага.

                        /Пьют. Крякают. Запивают молоком из баллона, неаккуратно обливаясь им/.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ну, как ты думаешь?

ЖОРА:  Чего?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Чего! А то ты не знаешь – чего. Вправду она уедет или нет?

ЖОРА:  Это,.. в Париж, что ли?

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  В него!, а то куда же?!. Больше она никуда не поедет.., только в Париж. Это я тебе говорю.

ЖОРА:  Да брё-ось ты.

ЛИНА/из комнаты/:  Та-ак. Те, что с посошками.., ушли уже?!.

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Уходим, уходим.., всё!

ЖОРА:  Уходим, спасибо, спокойной ночи.

ЛИКА:  Чао!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Лика, ты тут будешь ночевать?

ЛИКА:  Нет, в чулане!

ИВАН ПЕТРОВИЧ:  Ага. Ну, ауфвидерзеен!

ЛИКА:  Пока-пока!

                        МУЖЧИНЫ уходят, подталкивая друг друга.

           

ЖЕНЩИНЫ заходят в сени, завёрнутые в один плед, берут с печки горящую свечу, оставленную здесь ЛИНОЙ, снимают с себя плед и абсолютно обнажённые, подсвечивая себе свечой, берут по большой кружке воды и становятся в таз.

ЛИНА:  Вот твоя кружка с водой, вот моя… Бери. Мыло на табурете.

ЖОРА и ИВАН ПЕТРОВИЧ/за дверями/:  Девчата-а,.. что скажем-то ва-ам! /Отворяют двери/!

                        Увидев их, ЖЕНЩИНЫ, в один голос завизжали, окатили себя водой, от растерянности и стеснения,.. потом, закрылись от МУЖИКОВ руками!

ЛИНА и ЛИКА:  Куда прётесь! Мы же раздеты!!

ЖОРА и ИВАН ПЕТРОВИЧ/с широко раскрытыми глазами, выглядывая из-за двери/:  Там соловьи запели.., закачаешься!! /Ушли/.

ЛИНА и ЛИКА/в один голос возликовали/:  А-а-а-а! Соловьи-и запе-ели!! /Прихватив с собой плед, вырываются из дверей наружу/!

                       

      Теперь, мы тоже слышим соловьиные трели, которые, вдруг, перекрываются сигналами нескольких автомобилей.

 

З  А  Н  А  В  Е  С.

* * *

      Боцман завернул последний лист, и отложил экземпляр пьесы.

-         Да, - прорычал боцман, поднимаясь с кровати, - интересно. Надо бы побеседовать с писателем. – Он прошёл в сени, молча, сопя, зарядил свою трубочку. Вышел во двор.

Небо над ним едва освещалось закатившимся солнцем. Звёзд, из-за этого света, ещё не было видно, но на городок уже спустился тёплый, благоухающий запахами трав и цветов, летний вечер. От окошек хозяйкиного дома падал электрический свет - на траву,

111.

растущую во дворе, на колодец, что был не колодец и на узкий палисадничек цветов, под самыми окнами. Но только что боцман стал разглядывать, какими красками играют высвеченные цветочки – свет хозяйкиных окон погас. Во дворе стало темно.

А со стороны Дона, от причала отдалённо гремела, бухая и ухая, музыка.

Тут зажглась одинокая лампочка над дверью хозяйкиного дома, и из этих самых дверей вышла Зоя. Она была одета в белую кофточку с длинными рукавами, украшенную легкомысленными рюшечками, заправленную в чёрную юбку, чуть ниже колен, а на ногах поблёскивали чёрные туфли, с какими-то пряжками. Через шею, на блузку спускался неширокий шарфик тёмного цвета.

-         Ну, где же ваши друзья? – спросила она, увидев боцмана, и выключив лампочку.

Боцман чиркнул спичкой, и стал прикуривать трубочку  «Что-то наш капитан задумал» - подумал боцман, раскуривая трубку. Хозяйка замкнула входную дверь.

И в это самое время, калитка с шумом распахнулась, и в неё вошли – капитан и его пассажир.

-         О! – воскликнул капитан, - королева нашего бала уже готова, молодцом! Приглашайте, - бросил он Голицыну, а сам проследовал во флигель.

-         Позвольте пригласить вас на бал, мадам, - сказал Голицын, сделав поклон, поцеловав ей руку, и вручив пышную тёмно-красную розу, на высокой колючей ножке.

И вся эта сцена осветилась вдруг каким-то непонятным бледно-бледно розовым кругом, с окантовкой цвета электрик.

      Но вот из флигеля вышел капитан, на ходу сказавший боцману, пыхтевшему своей трубкой, - Отдыхайте, старик, вам есть, о чём подумать. - И поравнявшись с зачарованной парой, скомандовал, - За мной, друзья мои! – и скрылся во тьме, царящей за калиткой.

     Наэлектризованная взаимной страстью пара двинулась ему в след.

 

8.

АЛЫЕ  ПАРУСА.

 

      С высоты городского холма, светящаяся иллюминация силуэта яхты – выглядела сказочным домиком, чудесным образом, перенесённым из каких-то далёких, никому ещё неведомых, экзотических стран – в эту тёмную полу-дрёмную тишь придонского края.

      Зоя с Голицыным, во главе с капитаном «сказочного домика», спустились с холма, и приблизились к яхте. Там, на верхней палубе, под открытым небом, уже во всю ивановскую гремели децибелы, слышались: шум и выкрики людских голосов, в световом мелькании цветомузыки.

     На берегу и на причале, тоже кучковался народ, который толи раздумывал – идти или не идти на бал, толи у них не было пятидесяти рублей, толи по другим каким соображениям.

    Наше трио, пройдя по трапу, ступило на яхту, где на хорошо освещённом пятачке, их встретила «Мария Магдалина», в кошачьей маске на лице, а поверх маячки, на ней уже был надет золотой жакетик с длинным рукавом, и приталенный на её осиной талии. Она надела на Зоино лицо маску мышки, как приглашённой на бал, а на лицо Голицына маску кота, как члену экипажа корабля. Мессир прошёл – так. Они поднялись на палубу, и очутились в гуще колышущейся массы светящихся красных огоньков мышек и мышей. В конце палубы, на фоне экрана цветомузыки, за звукорежиссёрским пультом, восседал, делово заложив у своей груди, лапа за лапу, кот. Он был одет теперь в чёрный смокинг с красной бабочкой на белой манишке. Вокруг его головы фосфорились три маленькие точки, как атомы вокруг ядра – это были наушники с микрофоном у щеки. И ещё – он осветил себя сигнальным прожектором, возвышающимся над крышей яхты.

 

112.

      В тот момент, когда Мессир, со своими спутниками, появился на палубе, возникла  пауза, и в этой паузе, кот заорал в микрофон:

-         А вот, дор-рогие  мои мышки, на нашем бале появился его организатор и вдохновитель! Поприветствуем нашего капитана-а!!

Толпа мышей заорала и замахала, поднятыми вверх, руками!

-         А сейчас, для нашего всенар-родно любимого капитана, поют мои друзья из Германии – группа “RAMMSTEIN”!

Толпа дико заорала, и ударили мощные аккорды!

      А капитан, и его гости, прошли в салон кают-компании. Салон был ярко освещён хрустальной люстрой, висящей под потолком, и здесь тоже были мышки и мыши, которые

попивали напитки у стойки бара, и за столиками, которых было совсем немного. Кто-то из них, уже сражался за бильярдным столом, орудуя киями, и посылая шары в лузы или мимо них. /Мышки и мыши – это девушки и юноши или женщины и мужчины. Но последних на балу - было крайне мало. Кстати, о масках - они действительно были шикарны. Сотворены они были, как мне кажется, из мягкой замши и закрывали, только, пол лица. Но искусно сделанный нос, как мышей, так и котов, и горящие глаза, у мышей красные, у котов зелёные, располагались так, у настоящих глаз их владельца, что диву даёшься! Это было впечатляющее зрелище – играло, гармонично сливаясь, и то, и другое – и живое, и мёртвое.

На одном из столиков, где в прошлый раз Голицын пил чай, а Мессир – кофе, стояла табличка, на которой, чёрным по белому, было написано: «СТОЛ ДЛЯ КАПИТАНА». Из-за стойки бара вышла блондинистая кошка, высокого роста и в необычном, /скупо говоря/, наряде. У Голицына снова что-то ёкнуло внутри. Этот чёрно-золотой наряд: платье, вязанное толстой чёрной нитью, как сеть с крупными ячейками; золотая сетка колгот с золотыми гольфами в чёрную поперечную полосу, и золотой корсет… И эта твёрдая поступь высоких ног…

-         Господин капитан! – произнесла она голосом треснувшей молнии, - вот ваш столик, - и убрала со стола табличку.

-         Спасибо, кошечка, - вежливо поблагодарил её Мессир. – И обратился к своим спутникам, - Присаживайтесь, господа.  - Все трое сели.

-         Что принести? – сухо спросила кошечка.

-         Даме принесите сто граммов голландского бренди, моему другу – чашку нашего чая, а мне – чашечку чёрного кофе. Да, - спохватился капитан, - принесите нам апельсинов и бананов – немного.

Кошечка кивнула, и пошла за стойку.

Голицын посмотрел ей в след, и ему стало как-то неловко – за её практически голый зад. Мессир, конечно же, заметил – эту его неловкость.

-         Что, не нравится? - спросил ОН у Голицына, перехватив его взгляд.

-         Да как-то.., - и он огляделся по сторонам.

-         А я поддерживаю, - сказала Зоя, - я давно мечтала о такой вот обстановке. А то живёшь, как крот в подземелье – одни безликие муравьи кругом «ползають», туда-сюда.

В это время, кошечка принесла на их столик вазу с заказанными фруктами и напитки на подносе. Чёрный кофе поставила  капитану, чай Голицыну, и только потом, бокал с голландским бренди подставила даме.

-         Как вас зовут, кошечка? - поинтересовался капитан.

-         Лина, - улыбнувшись, ответила та.

-         Редкое имя, - отметил капитан, взглянув на Голицына. – Так вот, кошечка по имени Лина, не обижайте нашу даму, тем более, что эта дама – королева нашего бала. Потрудитесь, пожалуйста, подать нам напитки ещё раз. А эти – унесите и выбросите в мусор, вместе с посудой.

113.

Кошечка по имени Лина, спокойно собрала на поднос принесённые напитки, и унесла их.

Зоя взяла из вазы банан и, глядя на Голицына своими, теперь, мышиными глазами, стала демонстративно очищать его от кожуры. Её лицо, под маской, а особенно - её чёрные очи,

причудливо подсвеченные красными огоньками маски, и этот вздёрнутый мышиный носик, на её прямом правильном носе, с раздувающимися сейчас ноздрями, волновали Голицына пуще прежнего. Но это волнение подогревалось ещё одним странным обстоятельством, иголками, коловшими его мозг. Что это были за уколы из его подсознания, он ещё не мог понять.

Лина подошла к их столику, и снова подала напитки, но, теперь, начав с королевы бала, а кончив – хозяином яхты. После чего, повернулась, и пошла прочь, играя подносом в своих длинных белых руках.

-         Так что же, мужчины, - обратилась королева к своим спутникам, держа бокал с голландским бренди, в одной руке, а очищенный банан, со свисающей с него шкуркой, в другой, - я одна буду выпивать?

-         Я на работе, буднично ответил Мессир, - а он не пьёт, - брезгливо добавил он, кивнув на Голицына.

И это подтрунивание Мессира приплюсовалось к его сжатой, эмоционально напряжённой, пружине. – Когда кони запряжёны и ржут в неудержном порыве, а гнать их, ещё не было команды. А главное, кто должен дать эту команду – не известно.

      Но вот, в голове Голицына – снова ударили глухие литавры, запульсировали бледно-красные шарики, выплывшие из бездны мрака, и принесшие с собой – картину тусклого электрического света, отвратительный запах мочи, перемешанный чёрт знает с чем, а в этом пакостном свете – здоровенный мужик, привязанный к койке грязно-белыми вязками-фиксаторами. Он помнил этого мужика: когда тот, через много дней, пришёл в себя, и был отвязан, то поведал – как он – шахтёр с Донбасса – отдыхал в Ялте, и был снят с поезда, не доехав до дому, в связи с его «послеотпускным синдромом», вместе с его

друзьями шахтёрами. Они тоже были здесь. А пока что – он лежал на вязках и истошно орал, потея от своих видений:

-         Ну, что же ты, кум?! Ну не ожидал от тебя. Ну и дурак же ты, ну дурак!.. Ты же

      дурак. Ой-ёй, какой же ты дур-рак…

А потом, выплыла женщина врач, в белом халате и сам Голицын, в странном состоянии, как в замедленном кино, спрашивающий у неё разрешения – войти в кабинет, и, при этом, рабски кланяющийся ей:

-         Разрешите?

      -    Да-да.

      -    Здравствуйте.

-         А-а, артист! Здравствуй. Садись. Нашумел ты своим спектаклем, в стенах нашего

учреждения. – Устроил первоапрельскую шутку! Жаль, что я в тот день не дежурила.., не видела. Об этом до сих пор говорят и уже, даже, в нашей областной инстанции. Ну что?

-         Варвара Александровна,.. я честно пью все лекарства, которые мне дают… Но,.. я

      всё больше  и больше себя,.. как сказать,.. я теряю связь с миром…

-         А зачем тебе сейчас эта связь?

-         Ну, как, - заплакал он тихими детскими слезами, - у меня же… всё… плывёт,.. кружится…Полное безразличие…Мне кажется… это – от синих таблеток…

-         Хорошо, отменим синие. Всё?

      -     Всё.

-         Вот и хорошо. Иди - ложись и спи. Спи.

-         Спасибо.

И снова – тот – на вязках:

-         Кум, ну что же ты, кум?!. От, твою мать, ну что же ты делаешь?!. Во, во, во, во, во.

114. 

    Давай, давай, давай… Фить, фить, фить, фить… Гони, гони, гони!.. Пош-шёл!...

И снова щелчок, раздавшийся в его голове, вернул Голицына из забытья в реальный мир. А в этом реальном мире – Зоя, уже опорожнившая свой бокал, и закусывающая бананом, говорила Голицыну:

-         Что это вы, Пётр Григорьевич, всё задумываетесь о чём-то, всё уходите своими глазами и мыслями куда-то?

-         Ну, что вы, Зоя, куда же я теперь? Теперь, я только с вами. Я – ваш, - и он взял её руку, и поцеловал, долгим поцелуем.

       Но, в это время, Мессир громко объявил: «Прошу знакомиться – Лина и Лика!» И в салон вошли две бестии, в кошачьих масках. Одна из них, та, что белокурая высокая Лина,

была, теперь, в этаком мушкетёрском камзоле чёрного цвета, с вшитыми золотыми лентами, на рукавах, вместо  вязанного чёрного платья. А на её ногах, такого же цвета короткие шорты. А вместо туфель были чёрные кожаные ботфорты на высоком каблуке, с пристёгнутыми, на пятках сапог, шпорами – имитаторами фаллоса, белого цвета с золотыми наконечниками. А на голове у неё была шикарная женская шляпа с полями и чёрной сеточкой вуали, прикрывающей лицо.  

Вторая –  та, что Лика: та самая ярко-рыжая «Мария Магдалина» - тоже была в мушкетёрском камзоле, но тёмно-вишнёвого цвета с вшитыми на рукавах золотыми лентами. На ногах её – шорты, чёрного же цвета и леопардовые  кожаные ботфорты на высоком каблуке, с пристёгнутыми, к пяткам сапог, такими же шпорами, но чёрного цвета с золотыми наконечниками. А на голове у неё была ковбойская шляпа.

Приблизившись к столику капитана, кошки-мушкетёры, сняв шляпы, сделали сложный реверанс и, выпрямившись, застыли в ожидании, вернув шляпы на свои забранные причёски.

-         Знакомьтесь, - громко обратился к ним Мессир, - ваш АВТОР, - и он указал на Голицына.

Голицын, в растерянности, встал со своего места, и сделал лёгкий поклон головой.

-         Можно сказать, ваш родной отец, - сказал Мессир с иронией, и добавил, обращаясь к кошкам, - маски снимать не надо, он всё равно вас не узнал, он ведь толком и не знает ваших лиц.

Голицын почувствовал себя неловко и даже – неуклюже. Конечно же, он их знал и не знал; они были ему знакомы и не знакомы. И потом, он, как автор – не хотел возвращаться к уже сказанному и пережитому. Да, то, что иголками покалывало его мозг, так это то, что за ними стояли ещё какие-то женщины – их-то и почувствовал, и ощутил он, столкнувшись со своими созданиями – на причале, а потом – здесь на яхте. Любил-то он их всех. Но это была – прошедшая любовь. Любовь – со своими бурными страстями и нежностью; разрывами и примирениями; со сбывшимися, и так, и не сбывшимися – желаниями. Но всё это – было в прошлом, от которого веяло, теперь - холодком.

В салоне стояла мёртвая тишина. Все мыши, что были здесь, рассеялись по стенам, и молча наблюдали сию странную сцену.

-         Ну, как живёте? – выдавил из себя автор.

-         Регулярно, - не задумываясь, ответила рыжая Лика.

-         А я, так – никак не живу, - загробным голосом, из-за чёрной сетки вуали, произнесла Лина.

-         То есть, - не понял автор.

      -   « А беда приключилася страшная,

     Мы такой не знавали вовек,

     Как у нас – голова бесшабашная –

     Застрелился чужой человек!».- Спела рыжая Лика

-         В Париже? – ничуть не удивившись, зашифрованному ответу, спросил, в свою очередь, автор.

115.

-         В Кальмиусе! – грубо и в пику ему, ответила Лика.

-         Утонула, - вздохнул Голицын.

-         Утопла, - продолжала грубить рыжая кошка.

-         А ты, я вижу, у неё – адвокатом, - недовольно отпарировал автор.

-         Так, с кем поведёшься!.. – продолжала, в своём стиле, адвокатша.

-         Так у тебя же был – рэкетир! – уже веселее заметил автор.

-         А теперь – юрист, - похвасталась она.

-         Поговорили, - резюмировал Мессир.

После чего, ОН встал, и громко сообщил всем присутствующим: «Бал продолжается, господа!»

      И моментально – яркий свет салона сменился интимом, в красно-жёлтых тонах. Высветилось бильярдное поле. Из динамиков «Долби» раздалось, казалось, выдыхание адского огня из жуткого зева самого Асмодея, тем более, что игра света – вполне это подтверждала. Наши кошечки, артистично развернулись и, как прожжённые звёзды подиума, обошли бильярдный стол с разных его сторон, взяв в руки по кию, и согнувшись, целясь в шары, они повернули головы к стоявшим по стенам. «Мы вам не мешаем?» - спросили они в один голос, точно, как в известном рекламном ролике. И получили тот же самый ответ, от «постеночных»: «Нет, нет». И кошечки с силой ударили по шарам. Шары громко столкнулись – лоб в лоб. И в это время, к бильярдному столу, пробухав по ковру, кривыми сильными ногами-коротышками, подбежал, откуда ни возьмись, карлик. Он стал спиной к бильярдному столу, сложив ладони рук у своего паха, прикрытого набедренной повязкой. Было видно, что его голое тело было страшно уродливым.  Он тоже был в кошачьей маске. Но что интересно, на месте глаз светились

зелёные масочные огни. А его собственный глаз – мерцал в дырке посередине. Кошечки грациозно пошли на карлика, и по очереди – поднялись по нему - на бильярдный стол

       В это самое время, Мессир увидел – вошедших, в мышиных масках, двух милиционеров, которые ожидали, тогда на причале, своего капитана. Один из них, младший сержант, был «никакой». А другой – старший сержант, был огромен и безобразно пузат.

-         Я хочу выпить, - неожиданно, для самого Мессира, тихо вымолвил Голицын.

-         Может, не надо, - сказал Мессир, уточнив координаты кривой  - настроения своего подопечного, проведя разведку боем.

-         Надо, - твёрдо ответил подопечный.

Мессир хлопнул в ладоши. Карлик метнулся за стойку, и тут же вернулся, но уже с подносом в руках, на котором стояли два фужера с тёмно-красным напитком. Один фужер он поставил к Зое, а другой к Голицыну. И отвратительно шурша трущимися руками об туловище своего изуродованного шершавого, покрытого язвами, тела, бухая окаменевшими пятками ног об пол, удалился прочь.

-         Что это? – обречённо спросил Голицын.  

-         Это хороший ликёр с хорошим коньяком, - успокоил его Мессир, и прибавил, - я вам гадость не подставлю.

-         Ощ-щ, какой запах, - чувственно сказала Зоя, принюхавшись к принесённому фужеру, - а цвет, у-у. – И она заёрзала на своём стуле.

-         Зачем вы её убили? – грустно спросил Голицын, взяв в руку фужер с напитком.

-         Кто её убивал?! – обидчиво изумился Мессир, - обычный суицид. Сам поместил женщину в чёрную дыру географии, - тихо укорил ОН автора, - а теперь, крайних ищет.

-         Пётр Григорьевич, - протянула Зоя, завораживающим голосом, - неужели мы с вами всё-таки выпьем?!

-         Непременно, - так же ответил ей Голицын, нагло смотря в её глаза, - а на брудершафт – слабо?!

116.

-         Чего ж слабо-то? – в пику ему ответила Зоя, - очень даже – не слабо!

И они сдвинули свои фужеры, и выпили их до дна, и состыковались губами, как два космических корабля в безвоздушном пространстве вселенной.

        Кошечки же, в это время, красиво и очень эротично, пробарражировав по бильярдному столу, распахнули свои мушкетёрские камзолы, и вытащили, из-за поясов своих шорт, плётки со стеками. Сняли свои шляпы, и, стрельнув глазами, в вошедших блюстителей порядка, бросили им эти шляпы. Те поймали их шляпы и, не отрывая своих

мышиных глаз от кошечек, стали собирать со стола бильярдные шары, складывая их в эти самые шляпы.

       А Зоя, после затяжного поцелуя, прошипела в лицо Голицыну:

-         Я хочу танцевать.

-         Но ни там, ни здесь – нет подходящей музыки, - растерянно сказал ей Голицын, переводя дыхание.

-         А я хочу.

И она прошла к бильярдному столу, таща за собой по ковру, стул. И стала на него, высвеченная пятном белого света, и стала кружиться на нём, пританцовывая, и делая руками волны, подняв их вверх. На её чёрной миди юбке был глубокий разрез, сзади, и теперь, было видно, что на её ногах были тонкие чёрные чулки с резинками, и фирменные чёрные туфли на высоком каблуке, с ремешками-завлекушками. Но самое главное – хорошо была видна её точёная фигура – с бёдрами молодой бабы, с крупными и довольно высокими ногами; миниатюрной, после таких-то бёдер, круглой талией, и вздымающейся, но аккуратной упругой грудью. И всё же не это больше всего волновало в ней Голицына. А при всём этом – его волновала тонкость её лица – тот неуловимый свет под его кожей.

Кот смотрел на свою мышку, сгорая, и задыхаясь, от душащего желания, и не знал – как же ему поступить?!

       «А сейчас мои подружки из Японии – «Девочки из гаражей!»» - донеслось с палубы.

       И в дверном проёме салона, выросла башкавитая фигура Малахая, в ярко-красной фасонной рубашке, на выпуск и, кажущейся крохотной, на его лице, мышиной маске.

Осмотревшись, и увидев танцующую на стуле Зою, он подошёл к ней и стал, лихо подбоченясь.

-         Наконец-то! – зарычал он, похотливо искривив свой рот, - выползла из своей норки, змейка.

Но Мессир уже держал его на своём прицеле.

-         Что, Малахай, сам на стрелку пожаловал, - громко произнёс он, не вставая с места.

-         Ой, - протяжно вскрикнула Зоя и, сойдя со стула, бросилась к Голицыну, - избавьте меня от этого дурака – пойдёмте танцевать.

-         Какая стрелка, хозяин, - отозвался Малахай, и приблизился к их столику. – Я вот, - указал он рукой на свою маску, а за тем - на Зою, прилипшую к Голицыну, - на ваш бал пожаловал.

-         Ну, мой бал – для благородных людей - бал. А для страдающих - недержанием слова – это стрелка.

-         Ну, что ты, хозяин, какие базары? Моё слово – закон. Клянусь.

-         Не клянись мне, - как через ревербератор прозвучал голос Мессира, - не советую. Это опасно.

И над столиком Мессира повисла не разряжённая пауза.

       Но кошечки - продолжали свой изящно-эротический  танец, дефилируя по бильярдному столу. Милиция – не отрываясь, наблюдала за кошечками. Впрочем, как и все, находящиеся в салоне, мышки.

-         Ладно, - разрядил нависшую паузу Мессир, - я вижу, ты любишь капусту.

-         Ха, кто ж её не любит, -  повеселев, ответил Малахай.

 

117.

-         А хочешь ещё нарубить капусты? Много капусты?! Очень много капусты?! – заводил Малахая Мессир, повышая ещё необъявленные ставки.

-         Шутишь, хозяин? – недоверчиво, и чуть дрогнувшим от волнения голосом, спросил Малахай.

-         Я, к сожалению, шутить не умею, - горестно вздохнул Мессир.

Возникла ещё одна, но уже интригующая пауза. После которой, Мессир продолжил свою мысль.

-         У тебя, говорят, хороший особняк здесь выстроен? – начал он заводить свою сеть. И вдруг, опомнившись, извинительным тоном предложил,  - Да ты садись, что же ты стоишь, - указал он на свободный стул, напротив, - в ногах правды нет, как у

«фас гофорят», - закончил он свою фразу с иностранным акцентом, видимо, всё же, пытаясь шутить. 

      И пока Малахай присаживался, идя навстречу гостеприимству хозяина яхты, Зоя, сжав руку Голицына, шепнула ему, обжигая его ухо, своим горячим дыханием: «Я танцевать хочу. Пойдём!» - и они, сдерживая своё, неудержимое стремление, стараясь быть незамеченными, тихой неспешной  поступью выскользнули из салона.

     Наконец они вырвались на открытое поднебесное пространство, и оказались в гуще мышиной толпы, среди колышущихся, в диком танце, красных огоньков. И тут же, не сговариваясь, они бросились друг другу в объятия, и замерли в жарком долгом и долгожданном поцелуе.

В это самое время возникла пауза, и кот-диджей заорал в микрофон:

-         А сейчас, немного ретро – на ваши шкварчащие, от горячих танцев, подошвы! Внимание-а!! Я приветствую королеву нашего бала – а-а-а! И хочу, чтобы вы, мои

сер-ренькие, мои вкусненькие, мои жирненькие мышки – тоже поприветствовали нашу королеву, ху!!

И кот, мгновенно оказался рядом с растерявшейся, разгорячённой любовным поцелуем, парой. Поднял Зою себе на плечи, и под оглушительные ликующие крики толпы, сделал с ней «круг почёта», унося её - на свою диджеевскую площадку, и объявляя:

-         И во-от, звучит любимая песня нашей королевы, в исполнении любимой нашей примадонны!! Какая-а?! Да, вы угадали, друзья мои, - заорал он, никого не слушая, - «Паромщии - и-ик»!!

Публика снова взревела.

-         Поёт – Алла Пугачёва-а-а!! – заорал кот, что есть силы.

Публика неистовствовала!

     Зазвучало вступление песни, в такт её музыкальным лирически-тревожным сигналам  – замигал свет с экрана. Кот изящно снял королеву со своих плеч, и повёл в танец.

    А пылающий вожделенным желанием, Голицын – остался ревностным наблюдателем, один – среди чужого праздника. Он видел, как наглый кот, шептал что-то на ухо своей партнёрше, «вероятно пошлость» - догадывался Голицын. А она улыбалась этой наглой морде, и даже смеялась, изредка бросая косые взгляды в сторону Голицына. Потом он заставил себя отвести от них свой взгляд, и перебросить его на толпу мышек.

   А голос Пугачёвой пропел: «… и там где светится река, у тихой рощи – соединяет берега седой паромщик…» И Голицына вдруг обуяла такая жгучая тоска, что захотелось плакать! «Да, - подумал он, - наверно, я всего лишь «седой паромщик». И этот - гадский кот, специально поставил эту песню, чтобы меня уколоть! Да. Вот она – река светится, а вон и роща – на том берегу, а я – паромщик. Я всего лишь, кого-то соединяю. Или чего-то – соединяю. И так – всю жизнь». Он всмотрелся в мордочки мышек: «Да, видно котяра завёл их уже до предела. Смотри, какие у них сумасшедшие глаза. А разгорячённые лица?! Там уже кто-то плачет. Девка, конечно. И не одна. А там вон – хор истерического плача».

 

118.

        И в это время, появился на палубе Мессир, расчищая себе путь, при помощи сверкающего на свету, стального наконечника своей трости. За ним двигался Малахай, выделяясь в толпе, своей ярко-красной рубахой

       Кот, тут же, оставил свою партнёршу, и вернулся на свою площадку, поднявшись на подиум, перед экраном. И Голицын, к своему удивлению, только сейчас заметил, что кот-то – в сапогах! Да, на нём были такие же ботфорты, как и на тех двух кошечках, только – красного цвета, и с фаллосами, на месте шпор, белого цвета с золотыми же

наконечниками. А над ботфортами – коротенькие тёмные шортики. «Что за униформа у них сегодня?» - подумал Голицын.

-         Внимание! – заорал кот в свой микрофон, выключив Пугачёву. – А вот, на наш сказочный бал, снова прибыл его хозяин, его организатор и вдохновитель! И,

вообще, отец родной! Крикнем же нашему папочке, наше громкое, дружное – «ур-ра»!! Три, четыре, и-и!!

И публика, что было силы, заорала громогласное: «Ура»! «Ура»! «Ура»!

И только сейчас, Голицын заметил, что палуба полна всякими палками: половыми щётками с длинными ручками, швабрами, опахалами, а то и просто – мётлами.

 

-         Что же вы, Пётр Григорьевич, бросили меня на произвол судьбы, - послышался мягкий голос Зои.

Голицын вздрогнул.

-         А что за публика здесь собралась? – спросил он Зою, осматривая присутствующих здесь мышек.

-         Так здесь почти все залётные! Местные, в основном, на берегу маятся, - ответила она, жадно ища своими глазами его глаза.

 

       На месте же диджея, на подиуме происходило следующее - между котом и Малахаем стоял Мессир, и вещал в публику:

-         Вот, стоит рядом со мной, прекрасный, справедливый и бескорыстный парень по прозвищу Малахай! Или я не прав? – обратился он к коту.

-         Как же, как же, капитан?! – воскликнул кот, - как можно, вы всегда правы! Малахай прекрасный парень! Пр-равду я говорю?! – заорал он в публику.

-         Пра-а-авду-у!! – так же заорала публика ему в ответ.

-         А, по-моему, - дождавшись тишины, сказал Мессир, - Малахай некудышний парень: жестокий, несправедливый и скупердяй девяносто шестой пробы. Или я не прав? – снова обратился он к коту.

-         Ну, что вы, капитан?! – возмутился кот, - когда ж это вы были неправы?! Вы правы как всегда! Малахай – мерзапакастнейший мужик! Такой мерзости белый свет ещё не видал!! Пр-равду я говор-рю?! – снова заорал он в публику.

-         Пра-а-авду-у!! – заорала ему в ответ, пышущая жаром, публика.

Голицыну понравилась эта игра – примитивно, но жизненно. Он, краем глаза, глянул на Зою. Та – смотрела на Мессира, не отрывая глаз. «Что же творится в её голове? В её душе?» - думал Голицын. Этот вопрос не давал ему покоя – он огнём жёг его пьянеющую голову, и огонь тот - разливался по всему телу.

А Мессир продолжал свою роль «массовика – затейника», ведя свой диалог с разгорячённой публикой:

-         Это – я шучу, - успокоил корабельную публику капитан. – Как у фас гофорят, - продолжил он свою мысль, с иностранным акцентом, - лохов развожу! – закончил он чисто по-русски.

Публика неистовствовала: она орала, ржала, выла и вопила!

-         А сейчас, к делу, друзья мои! – утихомирив публику поднятой вверх рукой, сказал Мессир. – Наш, всеми уважаемый, братишка Малахай, пользуясь таким

119.

невероятным аншлагом нашего бала, выставляет на продажу – на наш «Шабашный аукцион» - своё, приглянувшееся нашим двум членам, имущество. А именно: особняк, со всем его содержимым; автомобиль «Джип» - зловеще-стального цвета и красный «Феррари»!

Публика разразилась новым неистовством!

-         Кто больше?! – продолжил Мессир. –  Расчёт производится здесь же! Чёрным налом!

Публика возликовала пуще прежнего!

-         Претендентов прошу на сцену! – объявил Мессир, через «свой ревербератор».

И рядом с Мессиром вырос кот, поднявший вверх лапу с красной папкой Голицына. Публика радостными, восторженными воплями поддержала своего диджея. А через всю

палубу, гулко топоча окаменевшими пятками, шёл к подиуму карлик, держащий в руке – вторую красную папку Голицына. Он прошагал мимо хозяина папки, обдав его жутким смердящим запахом.

Но странное дело – этот запах, от прошагавшего урода-карлика, смешавшийся с дурманящими запахами, исходящими от стоящей рядом Зои и всеми витающими здесь странными запахами каких-то неведомых трав, и ещё чего-то необъяснимого, вдруг, возбудили в Голицыне неудержное вожделенное желание, которое заполнило собой всю его сущность. 

А Зоя всё смотрела в сторону Мессира и свет под кожей её тонкого лица, прикрытый мышиной маской, потаённо переливался, и играл там, в неведомые Голицыну, колдовские игры.

-         А это – наш второй претендент! – указал Мессир на карлика, поднявшегося на подиум. – Прошу любить и жаловать – наш Бэс! Помните песню, - снова попытался шутить Мессир, - «Бэсаме, Бэсаме мучу»? Так это про него.

Шутка удалась. Публика весело отреагировала, и даже зааплодировала. 

      На подиуме высветилась огромная, висящая на микрофонной подставке, сковорода, а в руке у Мессира, вместо трости, выросла калатушка в виде козлиного копыта. 

-         Итак, приступим, - разнёсся голос Князя тьмы на всю округу, окутанную чёрной южной ночью, с  воцарившейся на тёмном небосклоне, полным своим кругом, ярко светящейся таинственным  светом, луной. – Лот номер один: трёхэтажный особняк, из финского кирпича, с французским паркетом и мебелью от лучших домов Лондона! Начальная цена – два миллиона долларов!

Публика ухнула, и замерла.

-         Два миллиона пятьсот тысяч! – выкрикнул кот, вытащив из красной папки Голицына пачку новеньких перетянутых банковской лентой купюр, и бросив её на кон, представляющий собой – наковальню.

-         Два миллиона пятьсот тысяч долларов, раз, - громогласно произнёс Мессир, ударив козлиным копытом по висящей сковороде.

Сковорода издала звук сказочного гонга, кругами разошедшегося по всему обдонью.

-         Три миллиона! – клокочуще-булькающим и громко разносящимся голосом, объявил карлик. И бросил пачку денег, из голицынской папки, на наковальню.

В глаза Голицыну бросились кисти рук этого карлика. Они были огромны. Толстые шершавые пальцы всё время работали, как будто они делали беспрестанную зарядку – сжимаясь в кулак, и вновь разжимаясь. Красная папка Голицына, явно мешала ему в этом упражнении, и он всё время перекладывал её из одной руки в другую.

А Малахай, стоящий в луче прожектора,  с сияющим лицом и дурацкой улыбкой на нём, бегающими растерянными глазами следил за пачками купюр, лязгающих о наковальню.

 

* * *

 

120.

     В салоне же, на бильярдном столе, продолжали дефилировать, и давали своё завораживающее представление, две обворожительные кошечки. Они уже сбросили свои шортики, переправив их на заглядевшиеся лица всё тех же блюстителей, и оставшись лишь в узеньких, специально предназначенных для таких действ, трусиках. Колготы одной, соблазнительно блестели золотом крупной сетки, а другой – блистали красной мелкой сеточкой, с вырезом на аккуратных её ягодицах. Дышала фонограмма, дышал своим красным огнём свет. Кошечки плавно ложились на стол, сгибали к своему лицу ноги в ботфортах, поддерживая их стеками и ручками плёток. Направляли пристёгнутые

«шпоры» к своим раскрывшимся губам, облизывая золото наконечников, своими гибкими язычками. Затем, они встали на колени, друг против друга, и заиграли своими переплетёнными язычками, как две змейки. Потом, в эту эротическую игру включились

их губы. Причём, у блондинистой кошки они были тёмно-красного цвета, а у рыжей – зелёного, да и весь её макияж был выполнен в этой непривычной цветовой гамме. Сначала их губы едва касались друг друга, продолжая играть язычками. После – лёгкие касания перешли в трения – крест на крест. И, наконец, слились в нежные поцелуи, а за ними – в громко сосущие, словно они смаковали неведомый притягательный вкус какого-то экзотического запретного плода.

И в это время включился экран «Домашнего кинотеатра», на котором крупно отображалось происходящее на бильярдном столе

А со стола уже полетели мушкетёрские камзолы, подхваченные милицейским дуэтом. Лица этого дуэта, в погонах, раскраснелись, глаза разбегались – то по экрану, то по бильярдному столу, где кошечки, оставшиеся в зашнурованных, золотом и чёрном, корсетах, присев на корточки, и распустив свои причёски, дразнили своих «молодок» - толстыми, длинными рельефными, словно черепашьи панцири, «шпорами», объяв их своими ладошками, а то и теша об них подушечки пальцев своих рук.

Но когда эти внушительные «шпоры», с золотыми концами, были смачно поглощены , под лоснящимися клейкой испариной лобков, «молодоками», за отодвинутыми полосками, из золотой цепочки – у одной и чёрной матерчатости – у другой – блюстители порядка остолбенели, да так и  застыли на месте, с отвисшей нижней губой. 

      Точно то же происходило и с теми, кто стоял по стенам салона. Это были, в основном, местные жители, причём, в зрелом возрасте. Среди них был, уже посещавший яхту, пожарник со своей супругой,  не сменивший свою форму одежды; переменой служила только лишь мышиная маска на его лице. Так же -  с супругой, был здесь и милицейский капитан, и тоже – не сменивший своей формы, за исключением маски. Были и другие «проверяющие» и «инспектирующие» при дневном свете, этот странный корабль. Короче, в салоне собралось местное начальство. Как это получилось, и кто так распорядился? Чёрт его знает.

 

* * *

      А на палубе было сплошное ликование! Малахай выручил, за своё плёвое имущество, убившую всех присутствующих, сумму – 500/пятьсот/ миллионов долларов!

Ему вручили мешок из мягкой позолоченной фольги, куда он и сложил, своими трясущимися от счастья руками, миллионные пачки новеньких хрустящих зелёненьких купюр. Завязав мешок шнурком из своей правой кроссовки, потому что больше ничего под рукой не оказалось. И, с дурацкой улыбкой на побагровевшем лице, истекая потом, он метался по палубе из стороны в сторону, как «потерянный рай», с мешком «безраздельного счастья». Он и, правда, не знал что делать. Куда деваться с этими деньжищами? Там – он, вроде бы, уже не жилец – в своём особняке-то. Здесь – кругом свежие завистники и ненужные уже свидетели его халявного счастья. Но он всё же нашёл выход на выходе, и ушёл по белому трапу корабля в тёмную ночь береговой полосы, шурша блескучим мешком, как не старался, не шуршать, но оно шуршало.

121.

      А Мессир продолжал своё действо. Он объявил главный танец «Шабашного бала», и пригласил на этот танец – королеву.

В динамиках зазвучала какая-то чертовщина, и Мессир с королевой, прислонясь друг к другу спинами, начали тереться ими в такт звучащей чертовщины.

Все собравшиеся на палубе последовали их примеру.

Голицын же, находясь в какой-то прострации, окидывал взглядом всю панораму происходящего вокруг него.

Кот же, обходя все трущиеся пары, «разбивал» их, и тёрся спиной о спину очередной мышки, жмуря свои сальные глазки, облизываясь – видимо, получая от этого неописуемое удовольствие.

«Что это за танец такой?» - думал Голицын – «Такая дребедень – у них объявлена главным танцем. А танец-то этот – ни уму, ни сердцу. Так». Но, переведя свой взгляд на главенствующую пару, он вдруг обнаружил, что  под задирающимися вверх брюками Мессира, видны тонкие обросшие чёрной шерстью с козлиными копытами ноги, естественно, без белых парусиновых туфель. А лицо данного субъекта теперь плохо просматривалось: оно было чёрным, как будто на него пала густая тень, хотя субъект был в свету; глаза его сверкали, но было непонятно – он в своих зеркальных очках или без них. Голицын перевёл свой взгляд на королеву, и был потрясён, исходящей от её светящегося лица, невидимой, но так страстно ощутимой энергией. А её, то приседающие, то выпрямляющиеся ноги, в этих прозрачных чёрных чулках, были так развратны в своей вывернутости, что Голицын, тормоза которого были уже отпущены, не выдержал, и по примеру кота, ринулся в бой – на разбитие этой бесовской пары!

      Но никакого боя-то и не случилось. Мессир так ловко и с такой лёгкостью уступил своё место, что, казалось, всё произошло само собой, и Голицын оказался спиной к спине, с так желаемой им, Зоей, и уже ощущал своей спиной её нагретую чёртом спину. Его голова  была полна сонмом неясных, но так реально ощутимых всем пылающим телом его, фантазий.

 

* * *

      В той же позиции – спина к спине, теперь продолжалось действо и на бильярде. Это наши несравненные кошечки, ставши на колени, и севши, друг другу на «шпоры», и откинувшись, друг другу на спину – тёрлись своими спинками, затылками и другими более интимными частями своих разогревшихся, и лоснящихся испариною тел.  И уже не фонограмма, а они сами издавали невероятной эротической силы звуки, в которых слышались: и рёв медведицы, и вой волчицы, и лай рыжей лисицы, и хохот филина, и алкания с придыханиями – какой-то сказочно-дремучей ночной птицы. Глаза их, то закрывались, то открывались, блуждая по своим орбитам, и живя своей, никому не ведомой порочной жизнью.

Совершенно измученный сексуальными домогательствами кошек, а особенно той, что рыжая и в леопардовых ботфортах. И напротив которой, всё это время, стоял – он, истекающий потом и слюной - пузатый старший сержант. И теперь не выдержавший этих непереносимых домогательств – двинулся к столу. Но вдруг опомнился, глянул по сторонам.  Странно замахал своими ручищами на своих земляков, вжавшихся в стены салона. После чего, старший сержант чего-то зарычал, потом, бессвязно о чём-то заговорил, и, наконец, вымолвил, стараясь не вспугнуть сказочных кошек: «Пошли все вон!»  И обратившись к младшему сержанту, застывшему против блондинистой кошки, сказал: «Кузьменко! Всех вон!» Расколдовавшийся Кузьменко, выставив руки вперёд, попёр на присутствующих здесь соотечественников, как на буфет. Двигая их гуртом к выходу, он шипел: «Прошу очистить помещение!» - и добавлял: «В связи!» - но в связи с чем – не договаривал.

Первым, из гонимых, опомнился их непосредственный начальник – милицейский капитан.

122.

-         Вы что?! – возмутился он, - а ну, отставить подобное!

-         Виноват, товарищ капитан, но у меня приказ, - зашуршал ему в лицо младший сержант.

-         То есть, чей это приказ?! – продолжал возмущаться капитан.

-         Товарища старшего сержанта, - не задумываясь, ответил младший.

-         Да я вас на каторге сгною! – вышел из себя капитан.

Но, видя задержку движения, в спор вступил старший сержант. Он взял в охапку своего начальника, его жену и тех, кто попал ему под руку, и, как бульдозер, погрёб их к выходу, на ходу уговаривая капитана:

-         Товарищ капитан, войдите в положение. Вы всё равно с женой, здеся, вам терять не чего. Потом обсудим. Я вам Объяснительную подам.

И с этой служебной речью, он выгреб всех за дверь, и защёлкнул замок.

А как только щёлкнул замок, менты, как по команде, стали всё снимать и сбрасывать с себя, оставшись в одних трусах, мышиных масках, и, зачем-то, в носках. Раздевшись, старший сержант двинулся на рыжую кошку, которая была ему, в лучшем случае, под подмышку. А младший, двинулся на блондинку, которая была на половину выше возжелавшего её. Но пока что, этого не было так уж заметно – кошечки стояли на своих коленях,  пребывая в своей прострации.

Первой из прострации вышла рыжая, проговорив медленно с растягом, как во сне:

-         Сестрёнка, это кто?

-         Где – кто, сестрёнка? – так же, отозвалась блондинка

-         Да вот же.

-         А-а, это мышки.

-         А мы – кошки.

-         Тогда сыграем в «кошки – мышки»? – сказала, потягиваясь, блондинка.

-         Это вам никакие не мышки, - вдруг заговорил пузатый.

-         А кто же это? – спросила рыжая кошка.

-         Это – мужики, - встрял младший сержант, идя на блондинку с распущенными волосами, как кролик на удава.

-         Где мужики? – прорычала, как пантера, вышедшая из прострации, блондинка, вперив свои широко открывшиеся глаза в младшего сержанта.

-         Где, где мужики? – вторя ей, спрашивала рыжая. – Ой, - всплеснула она руками, в упор, глядя на старшего сержанта, - ты мужик, что ли?

-         А вот, я тебе сейчас покажу, - угрожающе сказал пузатый.

-         Так, покажи же, покажи, я жду, - поймала его на слове рыжая бестия.

И на этом самом месте, повисла органично оправданная пауза – с обеих сторон бильярдного стола.

 

* * *

        Мессир же, в это время, возвышаясь на подиуме, громогласно объявил:

-         А теперь, покорнейше прошу нашу королеву бала, принять виртуальный подарок от Меня и моего уважаемого гостя – Петра Григорьевича. Пётр Ильич Чайковский: «Па-де-де» из балета «Щелкунчик»!

       И всё обдонское пространство заполнила великая музыка великого композитора. А на белом полотне киноэкрана появилась, приближающаяся издалека картинка, на которой изображён названный композитор, проснувшийся в своей постели среди снежной зимней  ночи, с просиявшим лицом, сбрасывающий  с себя тяжёлое стёганое одеяло, из-под которого взлетают в поднебесье: девушка, в виде тонкого изящного скрипичного ключа и юноша, в виде басового ключа-вопроса, устремившийся за ней. А вслед за ними мчится щелкунчик, словно оживший крокодил, открывший свою пасть, готовую проглотить

 

123.

летящих к небесам влюблённых, и сбивающий своим порывом все бумаги, нотные листы и перья с чернильницей, лежавшие на композиторском столике, перед его кроватью.

А картинка всё приближалась, и приближалась, и стала уже совсем большой картиной. И казалось, что вот сейчас, сияющее лицо композитора прокричит ликующую фразу: «Эврика!»

И великий маэстро, на удивление собравшейся публики, так таки и воскликнул эту фразу, во всеуслышанье! После чего вылетел из пределов киношного экрана. Взмыл в ночное небо. Сделал несколько огромных кругов по небу, кружась в танце с юношей, конечно же – принцем и девушкой, конечно же – принцессой, и. конечно же, крокодилом-щелкунчиком; и стал отдаляться, и удаляться - в сторону выпуклой светящейся сферы полной луны. Пока, наконец, не слился с нею – и не исчез, поглощённый ею.

А пока великий маэстро удалялся в сторону полной луны, кот громогласно заявил:

-         Господа аборигены! Внимание! В память о нашем бале и его королеве, и по великому хотению капитана нашей яхты – у вас во дворах зацветёт сирень, этой осенью, в день Покрова Богородицы! Ур-ра, станичники!

     И от носа яхты, распространяясь огненным потоком, по обоим бортам, до самого конца кормы, затрещало, заухало, застрекотало – и в тёмное низкое южное небо – взвился фейерверк, тысячью своих разноцветных и многофигурных огней!

-         А теперь, «Кошки – мышки»! – заорал, что есть силы, выкатывая свои глаза из орбит, кот – в сапогах, и с силой щёлкнул длинной плетью о палубу корабля.

Мыши истерически взвыли, и все как одна, сбросили свои лёгкие летние одежды.

 

       Но Голицын с Зоей, этого уже не видели. Они, сжигаемые обоюдной страстью, бежали вон с корабля. И их нетерпеливые ноги уже стучали по железному покрытию местного причала.

И лишь одна мысль успела проскочить в охваченном похотью мозгу Голицына: «А Мессир всё-таки скачал мои картинки через Интернет».

 

* * *

     В салоне, у бильярдного стола, повисла действительно – органически оправданная пауза. Потому что «показывать», как грозился пузатый, по большому счёту,  было нечего - ни с той, ни с другой стороны стола. 

-         А-а-а, - взревел старший сержант, как раненный зверь, - а-а, мине-ет, сначала! – нашёл он выход из своего страшно панического рёва.

-         Тебе-т минет – охоты нет, - ответила ему стихами рыжая кошечка.

-         Тут ведь как, - протянула блондинка, подняв лицо к верху, - надо быть либо животным, либо свободным. Третьего не дано. Третье – это любовь, - закончила она голосом треснувшей молнии

Старший сержант снова взревел, раскачивая по-медвежьи грузное своё тело. А младший сержант взмолился, став на колени:

-         Девочки! Родненькие мои! Ну, помогите же, за ради Бога! Такое же у нас – раз в жизни бывает!

Девочки расхохотались. Встали на ноги в полный рост, взяв в свои руки – плётки и стеки.

-         Поможем, сестрёнка? – спросила блондинка.

-         А куда ж они денутся, - отозвалась рыжая.

-         На колени! – прозвенели голоса кошек.

И кожаные змейки плёток смачно легли на спины мышей. Мышки жалобно взвыли, но с колен не встали.

-         Вы обидели нас как женщин, - произнесла роковым голосом блондинка, - а посему, вложите в свои орала – нами орошённые фаллосы.

И кошки грациозно повернулись своими спинами к стоящим на коленях мышкам.

124.

Мышки же, не говоря ни слова, всё поняли, и жадно припали к вожделенным кошачьим ногам, в ботфортах.

Кошечки же, подбадривали их своими эротичными звуками и стеками, обласкивая ими дрогнувшие тела мышек.

Когда же аппетит мышей разгорелся так, что руки их пытались взобраться выше ботфорт, кошки весело и игриво отпрянули от них. А, отпрянув, приказали встать с колен. И со словами: «Ну, как там наши дела?» - проверили расплющенными концами стеков – «их дела».

-         О! – сделала свою оценку блондинка, - пора и трусики долой.

-         Снимайте, снимайте, - поддержала её рыжая, - теперь-то стыдиться нечего.

И мышки стянули с себя всё оставшееся, кроме масок. Затем, приняли со стола, протянувших им свои руки, кошечек.

После чего, блондинка, властно прошагала, в своих чёрных ботфортах, к входной двери салона, и, зачем-то, отщёлкнула замок на дверях.

-         А теперь, идём играть в «кошки – мышки», - объявила она. И размахнувшись плёткой, громко щёлкнула бичом о ковёр, и распахнула двери.

И двое, готовых к мужским подвигам, мышек, в предчувствии вожделенных фантазий, послушно проследовали через входные двери салона, и все четверо – вышли на палубу.

       На палубе же – творилась жуткая вакханалия. Здесь перемешаны были все звуки: плачи и смехи, рёвы и вопли – как будто тут собрались люди, звери, и животные всевозможных мастей. Над палубой мерцало прозрачное облако нагретого воздуха с перемешанными запахами дурманящих трав, человеческого пота, духов, одеколонов,

мазей и дыма от фейерверка, который продолжал сопровождать своей разноцветной красотой это странное действо.

      А действо было действительно странным. К стоявшему на коленях на подиуме коту, тянулась очередь из абсолютно голых мышей и мышек. В это время двое из них занимали «вакантные места» на «шпорах» его ботфорт, и прыгали, насадив себя на эти «шпоры», сопровождая своё удовольствие звуковыми эффектами, кто во что горазд, у кого какой «приход». А двое очередных стояли перед котом, который подготавливал их к основной процедуре, обласкивая лапами, облизывая языком, а кого и смазывая какими-то мазями.

       Прошедшие же через кота - попадали в руки карлика. Таких собралось перед Бэсом большое множество. Они стояли на коленях, согнувшись и спиной к нему.  Он же «от всей души» стегал по их спинам длиннющей бечевой своего кнута, которую тоже, время от времени, окунал в широкую чашу, наполненную какой-то липкой полужидкой массой. Избиваемые карликом, также по-разному реагировали на побои: кто орал, кто плакал, кто смеялся, а кто и волком выл.

      Мессир же восседал на наковальне, нога на ногу, раскуривая сигару, чернея на фоне белого экрана, и без своих зеркальных очков на глазах.

      Блюстители порядка, осмотревшись по палубе, стали как вкопанные.

-         А что нам-то здесь делать? – наконец, спросил у сопровождающих их кошечек, пузатый блюститель

-         То же, что и все здесь делают, - спокойно ответила рыжая кошечка.

-         А как же наши дела? – интимно-доверчиво спросил её голый старший сержант

-         А это и есть – наши дела, - так же – интимно-доверчиво ответила ему рыжая кошечка.

-         Н-нет, это не наш удел, - отрицательно закрутил головой пузатый.

-         Это ваш, ваш удел, - ласково подключилась к их разговору блондинка. – Да вот же, ваши люди. Уже готовенькие, - прибавила она, указав на ряд согнувшихся под ударами карлика голых спин.

И, правда, старший сержант разглядел в павших ниц своих земляков, только что выгнанных им из салона корабля.

125.

-         Кот вас тоже без очереди обслужит, как аборигенов, - успокоила ментов рыжая кошка.

-         Да мы же мужики! – истошно закричал, молчавший до этого, младший сержант.

-         Ну, и что, - недоуменно пожала плечами блондинка, - что у вас – дырок нет?

-         Не бойтесь, у кота мази отменные имеются, - успокоила мужиков рыжая, - всё пойдёт как по маслу.

-         Тем более что вам не привыкать, - с некоторой издёвкой вставила блондинка.

-         А-а, вон вы куда клоните, - с милицейской бдительностью произнёс старший сержант, - в политику ударились?! – угрожающе повысил он свой голос.

-         Какая ж это политика, - иронично прервала его пафос блондинка, - это – жизнь, товарищ старший сержант.

-         Всё равно, это не ваше козлиное дело, - оборвал он её.

-         Не наше, не наше, - согласилась та, - но здесь другие правят бал. И вы сами пожаловали на этот бал. Так что – будьте любезны. – И она, повелевающим жестом, указала им путь, ведущий к коту в лапы.

И наши менты, как мышки, проследовали указанным путём.

Но у самого «лобного места», старший сержант обернулся к своей рыжей кошечке, и тихо, с похабным намёком, спросил у неё:

-         Ну, ладно. А потом?

-         Потом, суп с котом! – весело заорал кот, - как любил говаривать ваш знаменитый землячёк, вечная ему память! – патетически закончил кот начатую мысль. И добавил, подавая команду кошкам, - Насаживай!

И кошки ловко посадили растерявшихся блюстителей на освободившиеся «вакантные места» красных ботфорт кота.

-         А смазать! – как резаный заорал опомнившийся «никакой».

-         Ничего, - успокаивающе ответила ему его блондинка, - вам и не такое втыкали. А это так – мелочи жизни, минутный ритуал.

-         Будем выдавливать из себя по капле! – снова заорал кот, показывая свои познания в русской классике.

       И в это самое время, из-за Дона, ударили залпы салюта, из пятидесяти одного орудия! И небо засветилось ещё ярче, ещё праздничнее, ещё сказочнее!

При первом залпе салюта – кот вздрогнул от страха, потому что об этом сюрпризе Мессира, он ничего не знал.

       Мессир же, монументально выделяясь на белом экране, разразился своим громовым хохотом.

 

* * *

       Но вернёмся чуть назад – к нашей, охваченной любовной страстью, паре. Что же они-то?

А они, обуреваемые стихией вечной Венеры, крепко взявшись за руки, как дети, задыхаясь от нахлынувших чувств, поспешая, пробежали по причалу, прошли сквозь толпу зевак, свернули налево, пошли вдоль берега Дона и, на том самом островке редких деревьев и кустарников, где когда-то разыгралась «сцена ревности» от Светланы Николаевны, их терпение лопнуло!

Ноги их стали. Они сбросили маски, и широким вольным движением отбросили их прочь. Их истомившиеся тела сплелись в объятиях. Их губы слились в жарком поцелуе. Поцелуй был долог. Через этот поцелуй они жаждали проникнуть друг в друга. Губы их горели огнём воспламенённых желаний. Их орошённые влагой языки – верные спутники поцелуя, сталкивались, бешено переплетались между собой, желая того же проникновения, и той же непостижимости.  Пылающие огнём ладони рук Голицына, обнажившиеся в своей чувственности - абсолютно, проникались каждой клеточкой, каждой играющей жилкой

126.

Зоиной спины, её талии, её плеч. Истончённые подушечки пальцев его рук передавали его сердцу ещё большее волнение  от ощущения потаённых, загадочных ленточек, с маленькими бугорками застёжек, под её шёлковой «иголками» покалывающей блузкой.

И устремляясь в жгучем желании познания всего и вся вожделенного предмета любви, эти пылающие ладони и пальцы с их сверхчувствительными подушечками, уже

пронизывались ощущением тонкой мягкой бархатистости Зоиной юбки. А под этой бархатистой тонкостью, ощутимей становилась и другая, та, что скрывала под своим волнующе натянутым парусом, пышущую, в сей страстный миг, огнём желаний, и твёрдую, как сжатая до предела пружина, округлую плоть Зоиных бёдер.. И теперь, объяв - эту сжавшуюся упругую плоть, своими пылающими ладонями, с открытыми веерами пальцев, Голицын изо всех сил желал вдавить, вобрать, поглотить в себя. Того же самого и с такою же неудержимою силою - желала и Зоина плоть. И оттого, что эти желания не исполнялись, да и не могли исполниться - так, их, сжигаемые долгим поцелуем губы, отпрянули друг от друга, жадно хватая воздух и переводя сумасшедшие дыхания.  И его, то летающие, то ласкающие руки, уже были у Зоиной взволнованно вздымающейся, исполненной нежных желаний груди. А чувственные подушечки пальцев его рук бешено нащупывали и расстёгивали пуговки её блузки. И  разгорячённые губы, вслед за пальцами, проникали и приникали к желанным, стремящимся на волю, к этим его губам, Зоиных персей. Но желания были сильней терпения, и он разорвал «сбрую» на её груди! И вобрал в себя всю сладость, набухших соками желаний, высвободившихся из неволи сосцов. А распалившиеся неудержимым свербящим желанием ощущения всё новых и новых тайн,  руки его уже летали под тонким бархатом её чёрной, как эта ночь, юбки, «умирая» от поглаживания её чёрных прозрачных чулок, с рельефным цветником

чулочных резинок. Вслед за руками потянулись туда его, не унимающиеся губы, и он стал на колени, и целовал, целовал, целовал её ноги, в этих драконянящих,  и ещё больше

распаляющих его желания, чулках. Он уже ничего не видел, не слышал, не понимал. Он жил сейчас – только вот этими ногами, этими запахами и звуками, исходящими от

вожделенного им, пышущего жаром, и подрагивающего в его руках, предмета его любвеобилия, которое желало выплеснуться, и залить собою всё!

И вот они уже стояли на коленях друг перед другом. И он  молниеносно сбрасывал с себя одежду. И они что-то успевали говорить друг другу. Но слов своих они не понимали, а только ощущали смысл всего происходящего с ними. И этот самый «смысл» - развернул её, поднял «ураганным ветром» бархатную завесу, ещё больше возбудился, от светящихся в ночи округлостей королевских бёдер, и блестящим чёрным лоском залоснившихся ног Её величества. И вот – блаженство соединения.

То самое блаженство, ради которого, в глубокой древности, Боги, опасаясь человеческого соперничества, распилили пополам созданных ими гермафродитов. Чтобы теперь, не зная покоя, они искали по свету свою вторую половину, страдая и мучаясь своим одиночеством, пока не найдут её, и не соединятся с ней в великом блаженстве.

И вот здесь сейчас – торжествовало это блаженство! Ликуя, оно громко билось упругими напряжёнными, в своей бешеной скачке, телами. Оно кричало, стонало, смеялось и плакало от счастья.

      Счастье этого блаженства подняло наших одержимых страстной любовью - к самым небесам. Они пролетели мимо тёмных ветвей спящих деревьев, развернулись над редкими огоньками засыпающего городка, проплыли над ёлочной иллюминацией сказочной яхты, озаряемые разноцветными огнями стрекочущего фейерверка. Воспарили над Доном, ощутив всем своим распалённым телом, его свежую прохладу. Полетели к уходящей на запад луне. Но, поднимаясь, всё выше и выше, развернулись, и увидели висящую в небе, как волшебный фонарь, яркую, подгуливающую туда-сюда, вечную Венеру.

И тут, Зоя, как будто приостановив на время свой полёт, сказала:

-         А за Доном зарницы полыхают.

127.

     И в это время ударили залпы салюта! Но они ничуть не испугались этой неожиданной пальбы – им только веселей стало. Они купались в раскрывающихся и распускающихся

цветах салюта. И всё  это: и распустившиеся цветы салюта, и пылающая любовным огнём пара, и всё, всё – удваивалось в зеркальном отражении тихого Дона.

     И Голицын видел, как на том берегу высвечивают вспышки орудий – артиллерийские расчёты в камуфляжной форме и сами пушки, подпрыгивающие от удовольствия собственной пальбы. И их было немало – всех даже не мог охватить его взгляд, с высоты птичьего полёта.

Потом, они увидели, как с заволоченной клубами дыма, яхты, стали взмывать в небо голые люди, в подавляющем большинстве - женщины, оседлавшие длинные палки. А на концах этих палок висели маленькие котомки или узелки, видимо, с их одеждой. Они проносились по небу, мелькая тёмными силуэтами, на фоне светящегося шара полной луны.

А на берегу, у причала, толпились стаи зевак из местных жителей, в основном – молодёжи.

И ещё, в свете последних залпов салюта, летящая пара заметила, как по причалу, с корабля на берег, бежал ручеёк из настоящих сереньких мышек.

Потом всё стихло, погасло. И только дым, белыми клубами, медленно, тягуче поднимался от яхты, и стелился по-над Доном, распространяя сказочный аромат каких-то неведомых трав. 

Но вот, Зоя начала похохатывать, похохатывать, похохатывать. Потом вдруг залилась звонким смехом, и они спустились на землю. Ровно на то место, откуда взлетали.

На земле стало душно.

      Поправив, и отряхнув свою бархатную юбку, Зоя вытащила из-под блузки разорванный бюстгальтер, и бросила его в реку. Застегнула на все пуговицы блузку, и заправила её в юбку.

-         Трусы искать не стану, - сказала она, совсем уж успокоившись от смеха.

Зоя выпрямилась, и стала поправлять причёску. А Голицын отметил для себя, что ей  бюстгальтер-то никакой и не нужен – груди торчат как у молодой девушки. И он снова

уловил её дурманящий запах, и увидел свет её тонкого, почти прозрачного от приятной утомлённости, лица. Как ни странно, но его не покидало желание. Лишь на короткий миг он ощутил пустоту. «А интересно» - подумал сейчас Голицын, – когда мужчина истин? Когда он наполнен или когда пуст? А женщина?» - тут же подумалось ему. «А ведь я так и не увидел Зою во всей её красе. Как же так?! Нет, так же нельзя».

-         Что же вы не одеваетесь? – спросила Зоя, у сидящего в трусах, на бугорке, Голицына.

-         Не хочу, - ответил он, насупившись, и не глядя на неё.

-         Что же, так и будете сидеть? Вон гроза из-за Дона заходит. Я-то думала, что это просто зарницы, а это гроза. Вона как сверкает. И гром уже слышно.

-         Ну и что, - настырно сказал он. Но через секунду, его всё же передёрнуло от мысли – о грозе.

-         Ну, как хотите. А мне в дом пора.

-         Я ещё хочу, - с обидчивым упрямством ребёнка выпалил он.

-         Понравилось?! – весело засмеявшись, крикнула она на всю округу.

И, словно вторя ей, сверкнула в небе близкая молния, и ударил гром. И Зоя ещё громче засмеялась. И Голицын улыбнулся самому себе, подумав: «Глянь-ка – я веду себя как в далёкой, но так сейчас близкой – молодости». 

-         Пойдёмте в дом, - крикнула Зоя, и двинулась в гору.

Голицын подхватил свою одежду, надел босоножки на босу ногу, и пошёл следом за ней.

А за ними двигалась, надвигаясь на город, гроза.

 

128.

Наступила страшная духота. Тяжело было дышать, поднимаясь в гору. Стояла кромешная тьма. Жахнула совсем близкая молния, небо расколол страшный гром. Рванула волна ураганного ветра, так, что Голицын едва устоял на ногах. Снова вспыхнула яркая молния,

осветившая Зою в белой блузке и задранной, порывом ураганного ветра, юбке. Ударил гром. Свет молнии погас. И с неба на землю обрушился невероятной силы ливень. Всё

вокруг заполнилось его несусветным шумом. Что-то кричала Зоя, что-то кричал Голицын, но они практически не слышали друг друга.

С городского холма неслись дождевые потоки, чуть ли не по колена Голицыну. Идти в гору стало непомерно тяжело. Но мелькающая впереди белая блузка Зои, временами, освещаемая вспышками молний, придавала Голицыну силы и наполняла душу радостью. И это помогало двигаться вперёд.

Зоя ждала его у калитки. Он прямо-таки наткнулся на неё, ощутив мокрое тепло её тела. Она громко расхохоталась ему в лицо, приятно обдав горячим дыханием. Голицын был согнут в три погибели, пряча под бородой свою скрученную в рулон одежду.

-         Держитесь меня, - крикнула ему прямо в ухо Зоя.

-         Держусь, - ответил он.  

И они зашли во двор. Голицын глянул в сторону флигеля, ни одно его окошко не горело. «Значит, боцмана там уже нет» - подумал он.

Зоя долго не могла найти ключ, шаря над дверью. Наконец, Зоя отыскала ключ, но долго не могла попасть им в замочную скважину, наконец, попала, отомкнула, открыла двери, зажгла лампочку у входа.

-         Заходите в дом, - бросила она Голицыну, сквозь шум ливня.

 

      Они промокли, что называется, до нитки! Зоя включила свет в малых сенях и в больших, где была старая, выложенная из кирпича, и обложенная белым кафелем печь. Но Зоя зажгла газовую печку, поставила чайник на горелку. Дала большое полотенце Голицыну.

-         Обтирайтесь здесь, - сказала она ему, - а я – у себя в спальне оботрусь.

Он смотрел на её прилипшую к телу белую блузку, и видел её обнажённую грудь во всей её налитой красе.

А она, конечно же, понимая это, распустила свои длинные чёрные волосы, с широкой косой, и слегка нагнувшись над шайкой, ладонями рук стала отжимать их, и сметать с них воду. Проделав эту нехитрую процедуру, она развернулась, ловко перебросив волосы за спину, выпрямилась, и пошла в свою спальню, свернув в дверной проём, что был слева.

Голицын был потрясён густотой, а главное – длинной её прямых смоляных волос – они колыхались, отяжелённые влагой, ниже её бёдер.

А за окнами всё сверкало и гремело.

Голицын хорошенько вытерся приятным банным полотенцем, ему стало теплей, но покоя ему не давала спальня и её хозяйка.  Всё его существо было там. Но ринуться в спальню он не решился – ливень охладил его голову, и он занялся своей одеждой. В принципе, брюки и майка были сухими, но босоножки и трусы – увы. Трусы пришлось снять, и надеть брюки на голое тело. А босоножки он поставил на обод газовой печки, где уже кипел чайник. «Зачем она поставила чайник? По привычке – для меня? Какой же теперь чай-то! Что значит этот жест?»

Его раздумья нарушила вышедшая из спальни хозяйка. Кровь прилила к его голове, когда он увидел её одеяние. Нет, ничего «супер» на ней не было. Просто - она была одета точь в точь, как была одета убитая молодая вдова, на его картине «ХУТОРОК»: белая строго приталенная, жёстко обтягивающая фигуру белая кофта с зауженными длинными рукавами из тонкого хлопка, с бесконечным количеством чёрных накладных петелек, снизу доверху, застёгнутых на маленькие белые пуговки и с маленьким округлым

 

129.

отложным воротничком вокруг её длинной шеи. И такая же – строго приталенная, узкая, жёстко обтягивающая бёдра и ноги, коротенькая чёрная, из тонкой шерсти, юбка.

Волосы её были не убраны, и так же распущены.

-         Вот, ваши носки, Пётр Григорьевич, выстираны и выглажены, - сказала она, протягивая ему сложенные носки, - больше нигде не забывайте своих нательных вещей.

-         Спасибо, - промямлил он, - как раз вовремя, - и тут же стал напяливать их себе на ноги, неуклюже подпрыгивая на одной ноге, и чуть не падая.

-         Носите на здоровье, - ответила она на его благодарность.

«А ведь я опять забыл свои носки, но теперь – на берегу» - подумал он.

Было слышно, как щёлкнула молния, в комнате мигнул свет, и грянул гром. Голицын аж пригнулся от страха. А Зоя рассмеялась.

-         Вот, и чай вскипел, - радостно сообщила она, снимая чайник с плиты, и ставя вместо него, чугунок, с чем-то, - сейчас накроем стол, на быструю руку, и поужинаем.

-         Что, будем ужинать? – недовольно спросил он.

-         А как же! Надо же восстановить силы.

Голицын смотрел на её уверенно ступающие по полу босые ноги, и им вновь овладевало желание.

-         А чайник зачем? – чуть не со злом спросил он.

-         Как зачем? А согреться-то надо. А вы что же, не хотите чаю? – удивилась она.

-         Не хочу, - сурово ответил он.

-         Но еда-то вся будет холодная, на скорую руку, - говоря это, она протянула руку в тёмный дверной проём, что справа, и щёлкнула выключателем, включив свет в зале, - рыбка жареная да раки. Вот, правда, картошка в мундирах сейчас согреется.

-         А более горячего  ничего нет? – не постеснявшись, спросил он.

-         Ну, разве что – я. Так я же тоже есть хочу, - весело заигрывая, проговорила она.

-         Ну, это понятно, - неловко подтвердил он её мысль. – Я имею в виду – что-нибудь горячительное, - сделал он тонкий намёк на толстые обстоятельства, и замер, дожидаясь ответа.

Зоя оглянулась на него. Внимательно посмотрела ему в глаза, и сказала, посылая звук, почему-то в нос:

-         Есть самогонка.

-         Ну, так гуляем, - воскликнул он, но почему-то, отнюдь не гулевым голосом.

-         Тогда можно и солёный арбуз достать, - всё больше оживляясь, сказала она, - у меня они ещё с зимы остались.

И она тут же открыла ляду, слезла в погреб, и показалась оттуда уже с арбузом в руках.

-         Ну-ка, возьми у меня арбуз, - скомандовала она Голицыну.

Тот взял у неё из рук арбуз, и она снова нырнула вниз. И поднялась наверх уже с четвертью самогона в руках. Передала ему в руки эту бутыль, и закрыла ляду. Взяла с кухонного стола тарелку с жареной рыбой и блюдо с красными раками.

-         Понесли в зал, там ужинать будем, - подала она команду.

И они прошли в зал, где посредине стоял явно дубовый прямоугольный стол, накрытый белой скатертью. В углу, под потолком, икона Святителя Николая чудотворца с горящей лампадкой. У Голицына из рук чуть не выпала бутыль, которую он тут же поставил на стол, схватившись за арбуз обеими руками. «Всё как у меня на картине» - лихорадочно думал он. «А у той стены, у торца стола – короткая лавка. На стене свадебная фотография».

-         Клади арбуз сюда, - прервала она его размышления, поставив на стол белое блюдо с золотым ободком, для арбуза.

 

130.

Он положил арбуз в указанное блюдо. И тут, Зоя, как-то странно ойкнула. Голицын глянул на неё, а она, с побелевшим лицом, и округлившимися, немигающими глазами, смотрела мимо него – в правый угол зала. У Голицына замерло сердце в нехорошем, до дурноты в горле, предчувствии. Он перевёл свой взгляд направо, и увидел в притенённом углу комнаты - сидящего на стуле бородатого мужчину, одетого в хороший тёмный костюм с белой сорочкой, под низом. Вот только цвет лица у него был, толи синий, толи серый.

И тут, сидящий в углу заговорил:

-         Ну, что смотришь? Встречай мужа своего.

В это время, мимо тёмных окон, что были напротив, жиганула молния, и ударил страшный, раскалывающий небо и землю, гром! Стёкла в окнах звонко задрожали, а из одного, что было ближе к сидящему, окна, вылетело стекло, и разбилось, где-то во дворе, вдребезги. Стал слышен шум ливня и раскаты далёких и близких громов.

Зоя, немного оправившись, обратилась, к сидящему в углу:

-         Ты что, Стёпа? Зачем ты пришёл?

-         Поправедать тебя пришёл, - отдаленно глухо ответил тот.

-         А-а, ну, тогда прошу к столу, - звонким подрагивающим голосом выкрикнула она, и стала доставать из серванта стопки, вилки, ложки, и распределять это всё по столу.

-         А мне незачем к столу, мне и здесь хорошо, - сказал он, всё так же, глядя перед собой – в одну точку.

-         А, ну, как знаешь, - небрежно бросила она, положив на стол деревянную дощечку, и принеся, и поставив на неё чугунок с картошкой. И подвинув к торцу стола

короткую деревянную лавку, села на неё. – Что-то ты зарос, Стёпа. Борода у тебя чужая.

Тот промолчал

Голицын торчал посреди комнаты, как невбитый гвоздь.

-         Ну, что стоишь как неродной, - обратилась она к нему, - бери вон стул, и садись к столу.

Голицын исполнил поданную ему команду.

-         Наливай, - подала она следующую команду.

-         Я из такой бутыли в такие стопки не смогу налить.

-         Фу ты Господи! – она встала, принесла три гранённых стакана, поставила их на стол, и села на место.

Голицын налил по полстакана, поставил бутыль на стол, подал один налитый стакан Зое, другой отодвинул в сторону сидящего, а третий поднял сам, стоя перед столом.

Зоя тоже встала, со стаканам в руке и сказала: «Ну, со свиданьицем, Степан Гаврилович!».  И, дотянувшись до стоящего на столе стакана, чокнулась с ним, щекотнув и, обдав дурманящим запахом своих распущенных волос, Голицына. Потом, чокнулась с его стаканом и, выпрямившись, выпила свой стакан до дна. Голицыну стало не по себе. «Чокнулась со стоячим стаканом» - подумал он – «и эти раки, этот чугунок, и арбуз!» Но потом, подумал: «А, была, ни была! Где наша не пропадала!» И неспеша, выпил весь самогон из своего стакана.

Зоя, в это время, достала из буфета острый, сверкающий на свету, нож, и спешно стала резать арбуз.

-         Вот, вот – арбузиком солёным закуси, - сказала она, подавая Голицыну скибку, предварительно откусив от неё кусочек.

Самогон был крепкий, но не вонючий. «Из сахара, наверно» - подумал Голицын. И ещё подумал: «А она-то, на «ты» перешла». А, потом, взглянув на затенённый угол, подумал: «Но что этот х… здесь делает, не понятно».

А тем временем, ливень за окнами стих, и гроза утихала.

131.

Но зато за столом громко и разгульно запела хозяйка:

«А, е-ехал на ярманку ухарь купе-е-ец!

Ухарь купе-ец – удалой молодец!

Ай, да-ри-дай-да. Ай, да-ри-да-рай.

Ухарь купец – удалой молодец!»

-         Ну, что же вы молчите, мужики, подпевайте! Выкрикнула она, и продолжила, а Голицын подхватил:

«Зае-ехал в деревню коне-ей напоить!

Вздумал гульбою народ удивить!»

Зоя поднялась с места, и, не переставая петь, пошла в пляс. Волосы её были вровень с её юбкой, и тоже плясали свой, разжигающий душу Голицына, танец.

У Голицына внутри всё заиграло, он встал, и, расставив в стороны руки, пошёл приплясывать за нею.

«Вышел на улицу весел и пьян,

В красной рубахе, красив да румян!»

Так они пели и плясали, распаляясь, всё сильней, и сильней.

-         Смотри, Степан Гаврилович, как гуляет без тебя твоя вдовушка! – закричала, раскрасневшаяся лицом Зоя.

Она взобралась на стол, и стала плясать на столе.

Голицын же, подпевая ей снизу, и любуясь ею, убирал со стола предметы, мешающие её танцу.

-         Смотри, Стёпа, смотри! Что же ты не смотришь?! – снова кричала она, сидящему в углу истукану.

Потом, она подалась Голицыну на руки, тот принял её, и повалил на себя, упав спиной на пол. Они стали кататься по полу. Он целовал её длинную шею, её пылающие губы, её

лоснящиеся испариной щёки. Он целовал её уши, путаясь в чаще её колдовских волос, бешено шепча ей несвязные слова о своей любви. А она, оставшись теперь лежать на спине, вытягивая шею, тянулась подбородком куда-то туда - за себя, подкатывая глаза, При этом, она так бурно дышала, что казалось, груди её вот-вот разорвут её тесно облегающую кофточку, и вырвутся наружу. Он стал расстёгивать бесконечное множество чёрных петелек, которые, расстёгиваясь, так громко выстреливали от напряжения своей натянутости, что казалось кто-то, стреляет из пневматического пистолета.

А когда, наконец, выпросталась одна её матовая с торчащим соском грудь, и он впился в неё своими жадными губами, Зоя так вытянулась, и подалась вперёд, захотев объять

своими сильными ногами, лежащего на ней Голицына, что её натянутая до предела юбка, лопнула и затрещала. Тогда, она попнулась руками к юбке, и сама разорвала её напрочь.

На звук разорванной юбки отозвался голос из угла:

-         Что, специально, назло мне, надела одёжу из наших молодых лет?

-         Да, Стёпа, да! Не любила я тебя, Степан! Не любила, прсти-и! – простонала Зоя.

Но тут, раздался другой, знакомый ей, да и Голицыну, голос:

-         Хозяйка! А, хозяйка, гостей принимаешь?! – и голос сумасшедше захохотал.

Зоя замерла. Голицын тоже.

-         Сгорело всё! Всё сгорело! – кричал он, и снова хохотал.

-         Видно, не судьба нам, - сказала Зоя, глядя в глаза Голицына.

И только сейчас Голицын заметил, что один глаз её смотрит немного в сторону, как бы задумавшись о чем-то о своём – далёком и неведомом никому, что делало её лицо ещё прекрасней.

Раздались тяжёлые удары по оконным рамам, зазвенели и посыпались стёкла.

Зоя с Голицыным вскочили на ноги.

В разбитое окно влезал Малахай в своей вымокшей, кажущейся теперь чёрной, красной рубахе. В правой руке он держал большой топор.

132.

Уже светало, и Голицын увидел в окне, за Малахаем, ветки  с ещё жёлтыми кистями рябины.

Грозы уже совсем не было.

В комнате стало жутко тихо.

Малахай заворожено смотрел на Зоину грудь.

Зоя лишь слегка поправила кофточку на груди, прошла и села на свою короткую лавочку.

 

-         Что сгорело-то? – как ни в чем не бывало, но, продолжая глубоко дышать, спросила она у непрошеного гостя.

-         Всё! – опять расхохотавшись, прокричал он, - всё, что они у меня купили! – и он указал топором на Голицына, а потом, на окно, - вон оно горит, аж полыхает! Молния постаралась! – весело прибавил он.

-         Ну, и что, - переводя дыхание, произнесла Зоя.

-         Как – что?! Бог не фрайер – он всё видит! Всё сгорело – дом, «Джип», «Феррари» - всё!!

-         Чему ж ты веселишься? – с досадной грустью спросила Зоя.

-         А капуста-то, бабки-то – при мне остались! – И глянув в упор на Голицына, сказал, искривив свой рот, - Наливай, мужик.

Голицын послушно налил самогону в свой и в Зоин стакан. Малахай схватил, предназначенный истукану, не выпитый стакан.

-         За выгоревшее дельце! – провозгласил он, и довольный своим удачным тостом, снова рассмеялся.

Зоя и Голицын подняли свои стаканы, Малахай чокнулся с ними, и залпом опорожнил свой стакан. Голицын сделал то же, но медленней. А Зоя чуть-чуть отпила из своего стакана, и поставила его на место.

И тут, со своего места поднялся, толи серый, толи синий истукан, и сказал:

-         Я, вообще-то, за тобой пришёл, Зоя.

Малахай резко обернулся, увидел говорящего, и его лицо искривилось такой горькой усмешкой, что казалось, он вот-вот заплачет.

-         А-а, и ты тут, зараза! – проговорил он и, правда, чуть не плача, -  зачем же ты утопился, гад?! Если б ты не утоп – она бы моей была! Мы бы  с ней на общей душиловке сошлись: она – от тебя – придурка, а я – от своей – гадюки.

Зоя залилась весёлым смехом, и выпалила:

-         Вот это – Наполеон! Учитесь, хлопцы!

-         Ну, мне здесь говорить не об чем, - сказал, повысив голос, Степан Гаврилович, - я пошёл, и жду тебя, Зоя.

И он повернулся, и двинулся к разбитому окну.

-         Куда ждёшь?! – взревел Малахай, - не дождёшься! – И он, размахнувшись, ударил своего законного соперника топором в затылок.

Топор вонзился в голову Степана, и Малахай, отпустив рукоятку топорища, отпрянул назад. А тот, развернулся, с топором в голове,  топор упал, звякнув об пол, и тот спокойно сказал:

-         Ну, вот и дождался, - и осел спиной к окну, рядом с топором.

Голова Голицына была словно в тумане. У него отнялись все чувства, а с ними и все члены его тела. Им не владел страх – им овладела неизъяснимая тоска сбывавшегося на его глазах – им задуманного, когда-то, не относящегося к нему, сюжета.

-         А ты, - зарыдал вдруг Малахай, поворотившись на Зою, - с первым попавшимся!..

-         Со вторым попавшимся, - весело возразила ему Зоя, и расхохоталась.

-         Люди всё видели! – заорал он, рыдая навзрыд - Люди всё донесли! 

Зоя рассмеялась пуще прежнего. Расстёгнутая кофточка разошлась на её вздрагивающей от смеха груди, и Малахай, схватив со стола нож, и опрокинув стол, подошёл к

133.

смеющейся женщине, и с силой вонзил остриё ножа ей под левую, бесстыдно оголившуюся, переполненную земными страстями, грудь, по самую рукоять.

Зоя смолкла. На её лице застыла улыбка. И лицо её, с поведённым в сторону, левым глазом, стало чужим и далёким.

      В эту минуту, из больших сеней раздался громкий топот семенящих ног. В зал забежал голый карлик, уже с открытым жутким лицом, и крепко схватил за руку Голицына.

Малахай же, у которого глаза были полны горьких слёз, стал крутиться на месте, щупая воздух растопыренными руками, усиленно пытаясь разглядеть чего-то.

Карлик с такой силой дёрнул, и потянул Голицына за собой, что тот и охнуть не успел, как уже оказался на улице, проскочив сени, двор и калитку.

Они неслись с городского холма – вниз к Дону.

И тут, с высоты холма, Голицын увидел, стоящий у причала – фрегат с алыми парусами.

-         Что это?! – с испугом, уже не доверяя ничему, спросил он, у замедлившего ход карлика.

-         Это – капитан приказал: «Поднять паруса!» - булькающим голосом пояснил смердящий одноглазый карлик.

Голицын брезгливо выдернул свою руку из его шершавой ладони, с могучими пальцами.

-         А почему паруса алые?! – не унимался Голицын.

-         Солнце такое всходит, - пояснил, запыхавшийся карлик.

       И действительно, когда они спустились к причалу, то Голицын увидел на востоке – огромный красный шар восходящего солнца.

 

      Неверным шагом поднимался по белому трапу фрегата, с алыми парусами, Голицын. Выйдя на чистую, уже вымытую и сияющую палубу, без всяких теперь экранов, подиумов и пультов, он направился, вслед за карликом, держащим в руке его босоножки, на нос корабля.

     Там находился капитан. Он был в белой рубашке с галстуком, в чёрных брюках и без фуражки. Чёрный с позолотой китель и фуражку, держал, стоявший рядом, боцман Дуля. А капитан, поставив ногу в белой парусиновой туфле, на подставку, и держа в руке зубную щётку, чистил эту самую туфлю белым зубным порошком, из стоящей рядом железной баночки, как из-под монпансье.

-         Господин капитан, - начал свой доклад карлик, - пассажир доставлен в целости и невредимости.

-         Во вредимости, во вредимости, - возражая его докладу, сжав кулаки, и набычившись, сказал Голицын, глядя исподлобья, не моргая, на багровый шар солнца. Голицына колотило.

    Капитан сменил ногу на подставке, помокал щётку в зубной порошок, и приступил к чистке второй туфли. Все ждали. Ждал и лежащий на своём месте – котик, зажмуривший свои хитрые глазки.

Почистив свои белые туфли, капитан, взяв из рук боцмана китель и фуражку, оделся теперь по всей форме. Боцман же быстро убрал подставку с зубным порошком и щёткой, и вернулся на место, став по стойке «смирно». Капитан внимательно посмотрел на Голицына, сквозь свои зеркальные очки, с позолотой. Потом, осмотрел свою команду и, с горечью в голосе, сказал:

-         Прозевали человека.  – И через мертвенную паузу, добавил, - А «Человек – это звучит гордо»! Как сказал наш один великий пролетарский писатель.

И Голицын, вдруг, ощутил себя на одном из партийных собраний, своей молодости, и даже вспомнил лица, присутствующих на тех бесконечных собраниях. И от этого ему вдвойне стало плохо.

-         По местам стоять, - скомандовал капитан.

 

134.

Боцман тут же отправился к штурвалу, кот ринулся по левому борту – к причалу, и только карлик всё ещё стоял на месте по стойке «смирно».

-         Отдать концы! – скомандовал боцман.

По левому борту щёлкнул сложившийся трап, бухнул, брошенный котом, канат, и парусник стал медленно отчаливать от берега.

-         Пойдём под парусами, - сказал, ни к кому не обращаясь, капитан.

-         А паруса-то – алые! – радостно вставил карлик, заглядывая в очковые стёкла капитана.

-         Как же, как же, помню, - сказал капитан, взглянув на вздувающиеся паруса своего фрегата, - «они жили счастливо и умерли в один день».  Да, серьёзный был человек – Александр Грин – совсем не похожий на свои придуманные книжки.

-         Да, только наши алые паруса совсем не те алые паруса, - продолжая бычиться, всё так же сжимая кулаки, и не сводя глаз с одной точки, на востоке, проговорил дрожащим голосом Голицын. – Мы не привели сюда сказочного принца, а принесли с собой только кровь, которая и выступила на наших парусах.

-         Но ведь крови-то не было, - урезонил его Мессир, - были только красные раки да солёный арбуз.

       Солнце поднималось всё выше и выше, и уже перестало быть красным. А потому, и паруса корабля стали белыми.

      Приспустив эти, уже белые, паруса, фрегат зашёл в шлюз. Боцман вступил в переговоры с береговой службой, по громкой связи. Под днище их корабля стала прибывать вода. Парусник поднялся над, оставленной сзади, лентой Дона, и Голицын увидел догорающие пожары среди оставленного ими городка. Увидел едущие по дороге пожарные машины, сверкающие на солнце своими лобовыми стёклами, и мельтешащие по улицам кучки людей вокруг этих пожаров. И в это время, там – за станицей, в поле, вспыхнуло новое высоченное пламя нового пожара!

     Но наши путешественники уже поднялись на две ступеньки, если можно так выразиться, над уровнем, Богом созданного - Дона.

     И вот, парусный фрегат покинул тесный шлюз. Боцман дал гудки, и корабль их вышел на водные просторы, с парусами полными западного ветра.  И Голицын, не меняя своей набычившейся стойки, и глядя всё в ту же точку, вдруг затянул песню:

«На Волге широкой, на стрелке далёкой

Гудками кого-то зовёт пароход»…

И все, во главе с капитаном, и даже кот – подхватили его песню, на голоса:

«Под городом Горьким, где алые зорьки,

В рабочем посёлке подруга живёт».

Голицын пел, а по щекам его тихо катились две большие одинокие слезы.

Во время этого пения, капитан оценил состояние своего пассажира, и приказал, увлёкшемуся песней, карлику:

-         Уложите товарища спать.

Карлик кивнул головой, и выставил перед капитаном огромную ладонь своей шершавой руки, мол – «всё будет сделано, как в лучших домах Лондона». После чего, взял, зашедшегося в пении, пассажира под руку, и повёл его в его каюту.

А капитан крикнул ему вдогонку:

-         Бэс, помогите ему, да смотрите – не до смерти!

И пара скрылась из виду».

@ @ @

 

       Виталий ощутил, вернувшуюся издалёка, тошнотворную головную боль, короткой полоской обозначившуюся справа под черепом, и сопровождающуюся диким звоном в ушах. «Хватит» - сказал он самому себе, и, закрыв текст, выключил компьютер.

135.

За окном уж  стемнело. И только сейчас, когда в комнате стало совсем темно, он заметил сидящего за его окном кота. Но какой он был масти или цвета – не разглядеть. А может, это была кошка.    

Он вчера явно переутомился. Перенервничал. И сегодня, и вообще – за все эти дни. Он ни о чём не мог больше думать, и размышлять. Виталий прошёл на кухню. Выпил таблетку аспирина. Аморфно подогрел себе обед, который был и завтраком, и, как он теперь понимал – и ужином. Стал машинально есть, ковыряя вилкой макароны по-флотски.

К нему вышла мать и сообщила, что позвонила Жорику, и что завтра, вероятно утром, тот придёт посмотреть телефон.

-         Да, очень интересно, - откликнулся Виталий, - я с нетерпением буду ждать его.

     Покурив, он вернулся в свою комнату, кота или кошки за окном уже не было. Виталий разобрал постель, и лёг спать.

 

9.

ВОДОХРАНИЛИЩЕ.

 

        На следующий день, Виталий проснулся раньше обычного, так как раньше обычного лёг спать. Но мать была уже как на иголках, это он почувствовал сразу, когда ставил на кухне чай. «Жорика ждёт. Боится, чтобы я не предстал перед ним в разобранном виде» - полудрёмно думал он. И ничуть не отклоняясь от своего графика, Виталий подал себе в постель чашку чая, закурил, и раскинул карты по чёрному полю.

Не выдержав, в двери его комнаты заглянула мать.

-         У тебя совесть есть? – нервно спросила она своего сына. – Сейчас человек придёт, а ты – в постели. Барин!

-         Ладно, - лениво отпарировал Виталий, - он придёт, когда я буду готов.

-         Тьфу, на тебя! - сказала она, и захлопнула дверь.

 

       И точно. Жорик пришёл, когда Виталий закончил все свои утренние дела. И даже уже сел за включённый компьютер.

Жорик вообще был человеком-непоседой – всегда спешащий куда-то. Но сейчас, как отметил для себя Виталий, он был особенно суетлив. Он несколько раз промчался туда-сюда мимо открытой двери виталиной комнаты, хотя знал, что неисправный телефон – именно здесь. Потом, зайдя, наконец, в комнату, как-то нервно спросил: «Интернет не подключён?»

-         Конечно, нет, отвечал Виталий, - как же он может быть подключён, когда аппарат барахлит.

-         Да, да, - согласился Жорик.

Он схватил аппарат, как берут в руки живую рыбу. Быстро глянул на него в упор, поднеся к своим глазам, и тут же поставил его на место.

-         Накрылся аппарат, - констатировал Жорик. – Надо ставить новый.

-         А какой лучше? - спросил, изумлённый, поведением мастера, хозяин.

-         Лучше – самый простой.

И быстро собравшись, Жорик покинул их квартиру.

Делать было нечего. Виталий достал из заваленного пластинками и журналами угла комнаты старенький аппарат. Раскрутил вилки у того и у другого – хотел подсоединить модем к старому новому телефону, но ничего не понял в хитросплетениях проводков. «Это ж Лёха подсоединял, когда устанавливали компьютер» - вспомнил Виталий. И он забросил под диван, подключённый к модему аппарат, а старенький просто воткнул в розетку. Этот давал нормальный гудок – работал, то есть. «Да, интересное дело – Лёха продал свою комнату в общежитии, и почти все деньги потратил на приобретение компьютера для меня. А сам – исчез». Виталий задумался о подуманном только что, но

136.

скоро отбросил эти думки. «Итак, с Интернетом покончено!» Интернет, можно сказать, валялся под кроватью. Виталий открыл файл «ДИТЯ». Он как-то свыкся уже со своим беспокойством. Ему хотелось вновь и вновь – проследить все ниточки и их тонкости – как же всё это могло так повернуться?? И он стал искать то место в тексте, где остановился.

 

@ @ @

    «А капитан крикнул ему вдогонку:

-         Бэс, помогите ему, да смотрите – не до смерти!

И пара скрылась из виду.

      В каюте Голицына был полумрак.

-         Отвернись, - сказал Голицын карлику, глядя в его затуманенный и бессмысленный глаз.

Тот молча выполнил грубо сказанную просьбу.

Голицын быстро разделся, и беструсый нырнул под одеяло. Там было тепло, и он вогрелся, повернувшись набок – в свою любимую спальную позу.

Но тут, в его наступивший относительный покой, вмешался карлик.

-         Лягте на спину, - скомандовал он Голицыну, как доктор – больному.

-         А что такое, - недовольно пробурчал тот, но на спину повернулся.

И в этот момент – карлик наложил ему на горло свои огромные шершавые ладони с пальцами, как у спрута. Нос Голицына резанул смердящий запах, исходящий от Бэса. Но потом, когда «больной» поплыл в сонном тумане, он осознал своим уплывающим от него сознанием, что это был вовсе не смердящий запах. Это был тот самый запах – из его детства. Запах наркоза, которым он надышался через чёрную маску, подставленную к его

носу, медсестрой в белом халате, стоящую, почему-то, за его, лежащей на операционном столе, головой.

       Но теперь, перед ним не было чёрной бездонной пропасти с негативно белым мотоциклом, в люльке которого мчался бело-негативный мальчик – Петя Голицын.

Теперь, был сгусток грязно-жёлтого тумана, который плыл, плыл, и рассеивался. И в этом его рассеивании становилось больше белого света. И грязно-жёлтый сменился на бледно-голубой. Этот призрачный свет был словно островок среди большого грязно-серого неба. Как будто он подсвечивался луной-невидимкой. Но Голицын осознавал, что это вовсе не лунный свет.

И вот, этот призрачный свет превращался всё более и более – в ясный голубой цвет, окаймлённый светом белых облаков.

Ну, конечно же – это было голубое небо с белыми барашками облаков.

 

* * *

      А под этим голубым небом с белыми барашками на нём – шагал высокий мужчина в длинных белых одеждах. Его босые ноги были покрыты толстым слоем пыли. Его красивое лицо, с дужкой усов и маленькой бородой, лоснилось от пота, но светилось ясным неописуемым светом. Кончики его длинных каштановых волос несколько слиплись, танцуя на ровных плечах молодого мужчины. Он шагал быстрым широким шагом. А за ним, в некотором отдалении, бежала разрозненная людская толпа. Бегущие за ним люди, что-то кричали ему вслед, просящим жестом протягивая к нему руки свои.

      Двигаясь так – мужчина подошёл к какому-то селению. Ему навстречу шла женщина в пеленах чёрной одежды, закрывавшею всю её, с головы до пят.

-         Господи, ты пришёл к нам в Вифанию, - с плачем в голосе взмолилась она, протянув к НЕМУ руки, и став перед НИМ на колени.

-         Встань, Марфа, - тихо сказал ОН, поднимая женщину с колен. – Сказали мне, что брат твой Лазарь умер.

 

137.

-         Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог.

-         Воскреснет брат твой, - торопливо успокаивал ОН её, оглядываясь на приближающуюся толпу, - и всякий, живущий и верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. Веришь ли, сему? – И ОН внимательно всмотрелся в её глаза.

-         Так, Господи! – снова взмолилась та, - я верую, что ты, Христос, Сын Божий, грядущий в мир.

-         Иди и приведи сюда сестру свою Марию, - торопил он её, - и пусть она уведёт за собою из дома вашего всех Иудеев.

И та спешно зашагала в селение, к дому своему.

       А ЕГО тут же окружила настигшая ЕГО толпа, среди которой, видимо, были и ЕГО ученики. И один из них сказал: «Равви! Давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идёшь туда».

-         Не двенадцать ли часов во дне? – громко заговорил ОН, оглядывая толпу, - кто ходит днём, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего; а кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним. – А затем, понизив голос, - Лазарь, друг наш, уснул, - поведал  ОН, - но я иду разбудить его.

-         Господи! Если уснул, то выздоровеет, - выкрикнул другой ЕГО ученик.

-         Лазарь умер, - уточнил ОН для непонятливых учеников своих.

-         Пойдём и мы умрём с ним! – выкрикнул ещё один из учеников ЕГО.

И прослезился ОН.

Тогда, кто-то, ничего не понявший, из толпы, сказал: «Смотри, как Он любил его!». А другой добавил, с ехидцей: «А не мог ли, Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер?».

 

       В это время, к НЕМУ подошли сёстры – Марфа и Мария, и пришедшие с ними Иудеи.

Плачущая Мария, пала к ногам ЕГО, говоря:

-         Господи! Если бы ты был здесь, не умер бы брат мой.

Заплакали и многие из Иудеев.

-         Встань, Мария, - сказал ОН, взяв её под руки, - и веди туда, где вы его положили.

И Мария, вместе с сестрой своей – Марфой, повели ЕГО ко гробу Лазаря.

       Они подошли к месту тому. Это была пещера, и камень лежал на ней.

-         Отнимите камень, - обратился ОН к ученикам своим.

-         Господи, - сокрушаясь, обратилась к НЕМУ Марфа, - уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе.

-         Не сказал ли Я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу Божию, - урезонил ОН её.

Отняли камень от пещеры, где лежал умерший.

 И Сын Человеческий, возведя, очи к небу сказал:

-         Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня.

Все, стоявшие тут, затихли, и слушали ЕГО. ОН же, оборотив лице свое ко гробу открытому,  воззвал громким голосом:

-         Лазарь! Иди вон.

И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком.

По толпе прокатился тихий гул. И снова стало тихо.

-         Развяжите его, - обратился ОН к Иудеям, - пусть идёт.

И многие уверовали в НЕГО. И развязали воскресшего, и направился Лазарь в дом свой.

И обратился Сын Человеческий к Иудеям, которые ещё вчера побивали его камнями:

138.

-         И снова говорю я вам: овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их, и они идут за Мною. И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей. Отец Мой, Который дал Мне их, больше всех; и никто не может похитить их из руки Отца Моего. Я и Отец – одно.

И не поднялась больше рука Иудеев на Сына Человеческого. Но некоторые из них, удалились молча, себе на уме

Сёстры же – Марфа и Мария смотрели на НЕГО, зачарованные ИМ. Лица их сияли радостью и светом озарения.

 

-         Теперь я вижу, - нарушила обет молчания Мария, - правду Ты говорил, что Ты Мессия.

-         Пойдёмте, сёстры мои, - поторопил ОН их, лёгонько прикоснувшись ладонями к женским спинам.  – И отойдя немного от толпы и от учеников своих, тихо добавил, - Устал. Примите Меня в доме вашем? – спросил, зная, что это небезопасно для них.

-         Рады будем принять Тебя, Господи, - ответила обрадовавшаяся Мария.

Они пошли по узким улочкам Вифании меж плоских приземистых  строений белых жилищ. Вошли во двор Лазаря, где жили сёстры. Они предложили ЕМУ прилечь здесь, на ложе, под густым плетением винограда, куда полящее зноем солнце почти не проникало.

По просьбе Мессии, отошедший от потрясений своей смерти, Лазарь, отвёл учеников ЕГО в другой дом, и сам оставался там.

Так что, сёстры и Сын Человеческий были теперь одни, при запертой калитке, ведущей с улицы во двор. И в этом уединении, и в этой тишине ЕМУ было хорошо. Мария принесла ЕМУ умыться, и ОН умылся. А потом она стала мыть ЕГО ноги, покрывшиеся известковой пылью бесконечных дорог Святой земли. А Марфа, в это время, хлопотала по дому, и готовила угощения для гостей.

Мессия же говорил Марии:

-         Люблю Я тебя, Мария Магдалина.

-         И мы Тебя любим, Господи! – отвечала она, лия воду из кувшина ему на ноги.

-         Не говори «мы». Скажи от себя, - попросил ОН.

-         Ты же знаешь, Иисус – люблю я Тебя, - говорила она, улыбаясь, и заглядывая в глаза ЕГО.

-         Ты любишь Иисуса? – допытывался ОН.

-         Нет. Я любила Иисуса из Назарета, а полюбила Иисуса Христа – Сына Божия.

-         А веруешь ли в Меня? – спросил ОН, ища глаз её.

-         Верую. Клянусь! – воскликнула она, глядя в ЕГО зорко-внимательные глаза, своим несвойственным ей - неуверенным взглядом.

-         Не клянись - теперь. – И ОН провёл рукой по голове её. Погладил её, словно пылающие огнём, волосы.

 

        «ОН давно наблюдал эту девушку, эту женщину с огненно-вьющимися волосами, - раздался негромкий голос карлика, - эту обожённую солнцем и пропахшую прибрежной солью – кареглазую дочь Галилейского моря, красота которой пленяла и возжигала многих мужчин, встречавшихся на её пути. Но яркая красота её была соблазном не только для посторонних, но и для неё самой, в её непривлекательной судьбе рыбацкой девочки.

И знал ОН это, и много Видел, и много Ведал».

 

         Из дома вышла Марфа, и, завидев, что сестра её праздно восседая, смотрит на Сына Человеческого, сказала:

-         Господи, я там по дому хлопочу, угощение готовлю, просто закрутилась вся! А она сидит здесь с тобой, и празднословит.

139.

-         Нет, Марфа, - ответил ОН ей, - в хлопотах твоих много лишнего, суетного. А мы с Марией о необходимом беседуем.

-         О чём же это, Господи?! – всплеснула та руками. – О чём же таком!  Ты можешь говорить с нею??

-         О душе, Марфа. О любви. О вере.

Во время их беседы, Мария унесла кувшин и чашу с водой. И зашла в дом.

А Марфа сказала Сыну Человеческому:

-         Будь осторожен, Господи. Там, на кладбище, когда ты говорил, не всем это понравилось. И они, сговорившись, направились куда-то.

И ОН тяжело вздохнул, и сказал на это:

-         Знаю, милая моя женщина, всё знаю, и ведаю. К фарисеям пошли Иудеи. Расскажут им - что слышали. Расскажут и то – что видели своими глазами. И всё будет сначала: неверие их и искушение Моё. Но скоро всё кончится.

На этих ЕГО словах в калитку постучали.

Марфа встрепенулась:

-         Кто же это, Господи?!

-         Пойди и открой, - повелел ОН ей.

Она пошла, и открыла.

Во двор зашёл Иуда Искариот, со своим прямым, как выструганным, посохом и грязной сумой наперевес. Он молча прошёл в глубину двора, и сел напротив УЧИТЕЛЯ.

УЧИТЕЛЬ же – возлежал.

Из дома вышла Мария Магдалина, переодетая в белые одежды и с наполненной амфорой в руках. Она прошла, как ветер с моря, трепеща парусами своих белых одежд, мимо сидевшего Иуды, даже не взглянув на него. И подошла к Марфе, с вопросом в  своих пылающих глазах.

-         Так вот, любимые Мои сёстры, - протянул Мессия, как ни в чём не бывало, - скажу я вам о  фарисеях тех. Приводят они ко Мне грешницу. И начинают Меня искушать ею.

-         Как же это? – заинтересовалась Мария Магдалина, поправляя свободной рукой волосы под накидкой своею.

-         «Вот», - говорят они Мне – «эта женщина взята в прелюбодеянии, а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь?».

И УЧИТЕЛЬ, так же как и тогда, при встрече с фарисеями, только теперь свесившись с ложа, стал выводить что-то перстом на земле.

Повисла пауза.

Сёстры ждали, что ОН скажет.

Но сказал Иуда, своим бесцветным голосом:

-         А разве Ты, Учитель, не к такой же?! теперь в дом пришёл? – и он, искривив улыбку, посмотрел своим косым взглядом на Марию Магдалину.

Но УЧИТЕЛЬ продолжал молча водить перстом по земле.

-         Так что же Ты ответил им, Господи? – не выдержала Марфа.

-         Я сказал им – кто из вас без греха, первый брось на неё камень. – И ОН, оставив своё занятие, откинулся на ложе. И возлежал так.

Тогда, к НЕМУ приблизилась Мария, и, открыв амфору, которую держала в руках своих, стала лить из неё масло Христу на ноги, и втирать его своею рукою.

А подошедшая к ним Марфа, присев на краешек ложа, спросила ЕГО:

-         И как же поступили фарисеи?

-         Они ушли,  все - от старших и до последних, - тихо ответил ОН, прикрыв глаза свои.

-         А что же женщина та, –  любопытствовала Марфа, - так и осталась стоять?

 

140.

-         Да, - нехотя ответил Иисус, - она так и оставалась стоять. Я же, распрямившись, и увидев, что никого вокруг, кроме неё нет, спросил её: где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: «Никто, Господи». Тогда, Я сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

А Мария, втирала ароматное масло в уставшие и побитые ноги Христа, поднимаясь, всё выше и выше. Потом она распустила свои пышные огненные волосы, и стала ласкать, целовать, и отирать волосами помазанное утомлённое тело ЕГО.

Масло это так благоухало, что ёрзающий на месте своём Иуда, не выдержал, и спросил Марию:

-         Какое же это масло ты втираешь в тело Учителя?

-         Это драгоценное нардовое миро, - нараспев ответила Мария Магдалина, не глядя на Иуду, а, продолжая водить волосами своими по телу Христа.

И тогда, Иуда воскликнул:

-         Господи! Почему же не продать такое драгоценное миро, за триста динариев, и не раздать их нищим.

Иисус же ответил ему:

-         Оставь, нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда.

Но Иуда не унимался, он знал свою выгоду от таких продаж. Он дёрнул Марию за одежды, подав ей знак рукой, и указывая на амфору.

Но УЧИТЕЛЬ, не открывая глаз своих, сказал:

-         Оставь её, Иуда, она сберегла это на день погребения Моего.

 

Наступила жуткая тишина. Сёстры застыли на своих местах. У Марии навернулись слёзы на глаза.

 

Иисус же, продолжая возлежать с закрытыми глазами, спросил Марию:

-         От чего ты плачешь, женщина?

-         От лживой клятвы своей, - пыхнула она горячим воздухом в лицо ЕГО. И выпрямившись над НИМ, и проглотив горький комок, застрявший в её горле, грудным голосом прибавила, - Да и себя впервые жалко стало. И людей, что окружают тебя. Измучил ты всех! – и в глазах её зло сверкнула застывшая слеза.

И снова стало тихо.

Иисус открыл глаза свои, и приподнялся на ложе. А, приподнявшись, объял ладонями рук своих, лицо Магдалины, и поцеловал её в лоб и в обе щеки.

        В это время, во двор, на трапезу, пришли все ученики ЕГО, возглавляемые хозяином дома сего – Лазарем. И один из них, увидев УЧИТЕЛЯ, целующего Марию Магдалину, сказал:

-         Господи! Пристало ли Тебе целоваться с этой грешницей?

И тогда, ОН сказал ему:

-         Симон! Я имею нечто сказать тебе.

-         Скажи, Учитель.

-         У одного заимодавца было два должника, - начал ОН, - один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят. Но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его?

-         Думаю, тот, которому более простил, - ответил ученик.

-         Правильно ты рассудил, - сказал ОН ему, - Видишь ли ты эту женщину? – продолжил Сын Человеческий, указывая на Марию, и обращаясь к ученику, - Я пришёл в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришёл, не перестаёт целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а

 

141.

она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит

Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в память её и о том, что она сделала.

 

На эти слова ЕГО, все промолчали. А Мария Магдалина лишь непонятно пожала своими игривыми плечами, и, обдавая всех коктейлем из вожделенно-грешных запахов своих, пошла прочь, и скрылась в доме воскресшего Лазаря.

 

* * *

      Сквозь дымку светлого сна своего, Голицын почувствовал на себе чьё-то прикосновение. Он открыл глаза, и увидел, сидящую на краю его постели Лину. Она,

своею рукой с длинными пальцами, гладила его ноги, поверх тонкого одеяла, которым он был укрыт.

 

-         Я схожу сейчас, - тихо сообщила она.

Он приподнялся, посмотрел в её лицо, вокруг которого была чёрная пелена плотно повязанного платка её. И дальше – до самых пят она была во всём чёрном. И даже на ногах её были те самые чёрные ботинки, из его пьесы.

 

-         Куда сходишь? – наконец, спросил он.

-         На берег, - удивившись вопросу, ответила она.

-         А-а. Ну, да, да. Конечно, на берег, - проговорил он, крутя головой, и моргая глазами. – А что сейчас будет? – снова спросил он.

-         Волгодонск, - спокойно ответила она.

-         Волгодонск, - повторил он, - ну, да, конечно, Волгодонск.

-         Я, вот, тебе трусики купила, - сказала она уже громче, - твоей Светлане понравятся.

И она протянула ему шелестящий пакет.

-         Спасибо, - растерянно произнёс Голицын, - но, причём здесь?..

-         Ладно, ладно, - прервала она его извинительную речь, - надевай, и носи.

-         А-а, - догадливо протянул он, - ну, конечно же! Я так и думал. Ты – Василиса. Васса. Ну, конечно же, Боже мой. Так почему же ОН сказал, что ты утонула, умерла. Васса-то – не умерла. Она живая!

-         Для кого живая. А для кого и умерла, - пояснила она, слегка улыбаясь.

-         Да, конечно, я понимаю, - краснея лицом, говорил он, - ты тогда испугалась. С твоим сыном случилось несчастье, и ты испугалась. Ты подумала, что это искупление твоего греха. Я потом понял это.

-         Ладно. Перестань. Мне было с тобой хорошо.

-         Мне тоже.

-         Мне пора, - и она встала.

-         Я провожу тебя.

Он вскочил с койки. И вспомнив, что он абсолютно голый, растерялся. С тал разрывать подаренный ему пакет. А она расхохоталась тем самым своим голосом – треснувшей молнии. И смеясь так, вышла вон.

        Одевшись, он вышел на палубу. И увидел, что их яхта уже причалила к пирсу Волгодонска. И по белому трапу сошла она, в своём чёрном одеянии, как высокое обуглившееся дерево, после страшного пожара.

       Он прошёл вдоль борта на нос. Там собралась вся команда их фрегата. Все смотрели ей вслед.

       А она шла по пирсу, не оборачиваясь. Чёрная высокая фигура её всё удалялась, и удалялась, пока не стала совсем маленькой. И тут, Голицыну показалось, что, в конце

142.

концов, она превратилась в маленькую чёрную кошку, которая быстро побежала в сторону от пирса.

-         Ну, вот вам и Волгодонск, - сказал, вздохнув, капитан, - с его вонючим Химзаводом, с голубыми стенами Атоммаша и, наконец, с его Атомной электростанцией.

-         Вы неправы. Вернее, я был не прав. Не совсем был прав, - заговорил, путаясь в своих мыслях, Голицын.

-         Эка вас закрутило, - заметил капитан, - в чём вы хотите оправдаться, болезный? 

-         Энтузиазм всё же был ещё. Я видел горящие глаза строителей. Хоть и сквозь слёзы, - оправдался Голицын, за раннее рассказанное Мессиру. 

-         Да разве это слёзы, как любит говаривать наш боцман, - выпалил Мессир.

-         Вот до войны, были слёзы! – вдруг вставил кот, видимо, продолжив присловие боцмана, и даже пытаясь копировать его хрипловатый голос.

Сам же боцман только подхохотнул над пародией, сделанной на него.

 

-         Нет, я пойду, - вдруг сказал Голицын, - мне не по себе. Мне плохо.

У него внутри действительно всё дрожало и колотилось, как это уже бывало в его прошлой жизни. И он ушёл в каюту. И, раздевшись, но теперь уже до новых трусов, лёг в постель, укрывшись с головой. Он долго ещё ворочался, не находя себе места, но благодаря ещё бродившему в его голове хмелю, наконец, уснул. Потом он, как бы,

просыпался, и напряжённо вспоминал, вспоминал, вспоминал, с болезненным укором совести своей, как это и бывает с похмелья. 

 

      Заплескалась чёрная вода ночного Дона, а в ней колыхалось отражение больших пятен жёлтого света, изображающих цифру 33. А потом послышались звуки музыки.

 

* * *

      И увидел он - большой светлый зал ночного ресторана. И услышал он музыку электрооргана и электрогитар. И пели с эстрады что-то модное тогда – в 83, но что именно, он не улавливал. Но что-то страстно просил исполнить, подбежав к эстраде, и крича: «Слава! Слава! Давай эту!» - и кидал на сцену рубли.

Потом, он вдруг вспомнил, что Слава-то тот погиб. Его нет. Но, тут же понял, что это – потом. А сейчас, Славка всё так же играл на гитаре, и безразлично улыбался ему, в своих очках с дымчатыми стёклами от «Цейса». Играл, и только лишь кивал головой, указывая

ему на что-то. Да, не на что-то, а на кого-то! Тут же, за столиком сидит Ксения. Он же для неё заказывает музыку. Он идёт к ней. А она в цветастом летнем сарафане; молоденькая и худенькая, с гладко зачёсанными к затылку волосами. И её худенькое лицо со слегка вздёрнутым носиком. Но у неё уже двое маленьких детей! Это он точно помнит. Зачем же так рано-то! А, впрочем, как и у всех. Он ведёт её в танец. От неё пышит жаром и свежим, ещё девичьим дыханием.

       И они бегут вон из ресторана. От его запахов, шума и духоты.

       Улица. Свежий ночной воздух от реки. Кругом подъезжающие, отъезжающие, и проезжающие авто. А между ними, узкий перешеек земли с двумя или тремя плакучими ивами. И они теперь под ними. И летят одежды с них. И вот они совсем обнажены, как эти ивы. И он слышит удары их взбесившихся тел, как бьют крылами большие птицы, не могущие никак оторваться от земли, чтобы взмыть в небесную высь. И её громкое дыхание, и, то рыдающий от желанного страдания, то весело звенящий, от счастья, голос.

И его поразительное удивление их нулевому вниманию к окружающей их среде, но уже другим взглядом – взглядом со стороны.

И ему стало страшно, теперь.

 

143.

«Да что же мне так везёт на уличные сцены!» - подумалось ему сквозь сон. И тут же подумалось: «А где же ещё-то?!».

«А, впрочем. Боже! Она же приходила ко мне домой! Да ещё с крохотным ребёночком. Жена на работе. Но внизу-то, на первом этаже – тёща! И её окна прямо рядом с подъездом. Самый настоящий КПП. И прибегала тёща, и кричала. Но всё нипочём. Всё тщетно. Нас уже ничего не могло остановить.

Но тёщу я по-своему любил. Она мне была понятна. Мне вообще понятна жизнь всякого человека. Хорошо это для меня или плохо – это уже другой вопрос»

       Потом, он увидел плачущее лицо своей жены Любы. Потом, слёзы её стали высыхать – их просто уже неоткуда было брать. Она устала от него. Просто – устала.

        Вот он «на хате» у ребят – учащихся театрального отделения того самого Училища, которое когда-то заканчивал и он. Но ребята те на занятиях. А он один. В грязной бардачной комнате – спит на полу в пальто и шапке. А рядом с ним – чёрный котёнок,

скрутившийся в клубок, и пригревшийся у Голицына под боком, и тоже спит. Это та самая одноглазая Хунта, но она ещё с обоими глазами и она ещё котёнок.

      И входит в эту комнату Люба, а с нею и мать его. Мать панически рыдает, и кричит сквозь плачь: «Что же ты думаешь над своей головой?!». А он с опухшим, до неузнаваемости, лицом, встаёт, забирает с собой котёнка, и уходит, вместе с пришедшими за ним родственниками.

      И вот, он, так называемый, «Бокс – отстойник» для алкоголиков и наркоманов. Барак за высоким забором с колючей проволокой. Длиннющий коридор с четырьмя отсеками-палатами. В первой, с противным тусклым электрическим светом, орут и стонут «на

вязках», то есть, привязанные к кроватям грязно-бело-жёлтой бечевой, тяжёлые больные. И ударило ему в нос то зловоние, которое царило там.

И увидел он себя, входящим в эту палату, абсолютно трезвым и прилично одетым. И санитары – здоровые мужики в белых несвежих халатах, которые заставляют его раздеться.

 

* * *

2-ой САНИТАР/Петру/:  Раздевайся. Быстро. Что в сумке, выкладывай.

ПЁТР:  Здесь туалетные принадлежности, сигареты, спички…/выкладывает на стол/.

            /Несколько БОЛЬНЫХ, подошедших к столу, расхватывают коробки спичек, со словами: «О, это здесь дефицит.»

1-ый САНИТАР:  Не наглейте, ребята, ну что вы… Идите в свои палаты! /Петру/  а ты свои сигареты спрячь, а то тут быстро…

2-ой САНИТАР/Петру/:  Снимай пальто, шапку,.. всё снимай. Трико есть?

ПЁТР:  Есть, под брюками.

2-ой САНИТАР:  Трико и рубашку оставляй на себе.

            /ПЁТР раздевается/.

2-ой САНИТАР/1-му/:  Пиши: пальто демисезонное, серое.

1-ый САНИТАР:  А какое сёдня число?

2-ой САНИТАР:  1-е марта 85 года, пиши дальше: шапка кроличья серая, пиджак коричневый, брюки коричневые, галстук красный, туфли чёрные, кашне жёлто-коричневое. /Петру/  надевай свои чувяки и будь как дома. /Связывает одежду в узел и бросает на полать. 1-му/  ну что, положим в эту палату, на вязки? Зафиксируем?

1-ый САНИТАР:  Да он, вроде, нормальный. /Петру/  давно пил?

ПЁТР:  Пять дней уже не пью.

2-ой САНИТАР:  Глаза красные. /1-му/  давай на вязки, вон на ту кровать сейчас привяжем, а то я знаю эти дела – сейчас ничего, а потом блондинка накроет и будет здесь номера откалывать.

 

144.

БОЛЬНОЙ/на вязках, приподняв голову, кричит/:  Кум, ну что же ты, кум?!. От, твою мать, ну что же ты делаешь?!. Во, во, во,во,во – давай, давай, давай… Фить, фить, фить, фить… Гони, гони, гони!.. Пош-шёл!...

            /В палату входит ВРАЧ/

2-ой САНИТАР/врачу/:  Варвара Александровна, три кубика этому вкололи, может сказать Тихоновне - пусть ещё ему задвинет, ну покою же от него нет.

.ВРАЧ:  Ничего, он уже успокаивается. /Показывая на Петра/,  этого парня положите во вторую палату, он спокойный. Но, конечно, проследите за ним.

ПЁТР:  Да что вы, я вполне нормальный…

ВРАЧ:  Нормальный, нормальный. /Ушла/.

2-ой САНИТАР/Петру/:  Вон, видишь, койка?.. Иди, ложись.

ПЁТР:  Спасибо. /Идёт к койке, устраивается/.

ЮРА/подходит к Петру/:  У тебя в кульке сигареты?

ПЁТР:  Да.., а что?

ЮРА:  Сигареты держи под подушкой, а то стырят. Тут жуки знаешь какие… Да и смена на смену не приходится – эти вот – ничего, а койсугская бригада, бывает, шмон наводит.

ПЁТР:  Выходит, здесь курить не разрешается?

ЮРА:  Не поймёшь. Вообще-то, по режиму не положено. А когда можно, то курить только вон в том тамбуре.

ПЁТР:  Понятно.

ЮРА:  Дай, пожалуйста, закурить.

ПЁТР/достаёт сигареты/:  На, закури.

ЮРА:  Ты так броско не доставай пачку. Спрячь за пазуху и незаметно достань сигарету.

ПЁТР/прячет пачку за рубашку/:  На, /даёт сигарету/.

ЮРА:  Спасибо. Пойдем, покурим.

ПЁТР:  Пойдём.

            /Идут в тамбур, закуривают/.

ЮРА:  Тебя сюда менты сдали или родители?

ПЁТР:  Почему, я сам пришёл.

ЮРА:  Как сам?

ПЁТР:  Ну-у, с женой..., мы посоветовались, и я решил.

ЮРА:  Ты по этому делу, /щёлкает по горлу/?

ПЁТР:  Ну, а по какому же.

ЮРА:  Тут разные есть: есть придурки, шизы,.. есть наркоманы – всякие есть.

БОЛЬНОЙ/на вязках/:  Ну, что же ты, кум?! Ну не ожидал от тебя. Ну и дурак же ты, ну дурак!.. Ты же дурак. Ой-ёй, какой же ты дур-рак…

ЮРА:  Ты, значит, сдался.

ПЁТР:  Почему сдался?

ЮРА:  Ну, кто сам сюда пришёл, тот сдался. Здесь так говорят. Ты первый раз здесь?

ПЁТР:  Да. Впервые

ЮРА:  Ну, ничего, привыкнешь.

ПЁТР:  Не знаю. Я представлял это себе по-другому,.. а тут не больница, а чёрт его знает что.

ЮРА:  Ну-у, здесь ещё по-божески к нам относятся, а есть больницы построже, жестокие есть места.

ПЁТР:  Да, уж. А почему из той палаты мочой так несёт?

ЮРА:  Они же на вязках лежат, ничего не соображают, вот и мочатся под себя.

ПЁТР:  Какой ужас… Как же здесь жить?..

ЮРА:  Тебе повезло, что тебя на вязки не положили, а я лежал и не один раз – неприятная штука. Тебя как зовут-то?

ПЁТР:  Пётр.

145.

ЮРА:  А меня – Юрий.

ПЁТР:  Очень приятно.

ЮРА:  Приятного, конечно, мало, я тебя понимаю, но что делать.

ПЁТР:  Да, делать, как видно, нечего.

            /В тамбур заходит ВИТАЛИК/.

ВИТАЛИК:  Ребята, оставьте покурить, а…

ЮРА:  Тебя что, с вязок отпустили?

ВИТАЛИК:  Да. Только что. В натуре, ты, волки – вяжут ни за что. Ни в туалет сходить, ни покурить не дают. /Юре/,  спасибо тебе, что утку мне подносил… Ты уж извини, я бы и сам в туалет сходил, но…

ЮРА:  Да ладно, что ты…

ПЁТР:  На, закури целую, /даёт сигарету/.

ВИТАЛИК:  Вот спасибо вам. /Закуривает/.

ПЁТР:  А как же они, привязанные, едят?

ЮРА:  Мы, ходячие, их кормим. Да и едоки-то с них сейчас.., сам понимаешь.

ПЁТР:  Да, это конечно, это мне знакомо.

ВИТАЛИК:  А я бы, лично, быка сейчас съел. Я здесь голодаю.

ЮРА:  Наркоман?

ВИТАЛИК:  Та какой там наркоман!.. Один придурок попался, и меня туда приклеил. Завтра мамка придёт, скажу, чтоб забрала меня под расписку.

ПЁТР:  А что, так можно?

ЮРА:  Да, под расписку можно.

ПЁТР:  А вообще, сколько здесь держат?

ЮРА:  Вообще – по-разному. Но не меньше 45 дней, курс лечения такой.

ПЁТР:  Да, мне так и говорили.

ВИТАЛИК/Петру/:  А вы алкоголик, да?

ПЁТР/вздыхает/:  Да.

ВИТАЛИК:  Не, я завтра уйду. Скажу маме: «Что мне здесь делать?!.»

2-ой САНИТАР/идёт по проходу/:  Так, орлы, лекарства давно приняты, хватит ходить, хватит курить,.. все по койкам и спать. Отбой.

ПЁТР:  Ладно, пойду укладываться

            /Все расходятся по своим койкам. 1-ый САНИТАР заводит со двора парня по имени ЛЁНЯ/.

2-ой САНИТАР/1-му/:  Что, менты доставили?

1-ый САНИТАР:  Нет, сам пришёл.

2-ой САНИТАР/Лёне/:  Что-нибудь натворил?

ЛЁНЯ:  Почему, натворил? Ничего не натворил… Плохо мне. Страшно.

2-ой САНИТАР:  Дорожку, значит, сюда уже знаешь?

ЛЁНЯ:  Приходилось бывать.

2-ой САНИТАР:  Дежурная записала?

1-ый САНИТАР:  Записала.

2-ой САНИТАР:  Раздевайся.

            /ЛЁНЯ раздевается/.

2-ой САНИТАР /1-му/:  Пиши:  полушубок из искусственного меха, коричневый, шапка ондатровая, рыжая Кашне красное, пиджак серый в клетку, брюки чёрные, полусапожки чёрные с белым мехом внутри. /Лёне/,  надевай тапочки, трико и рубашку оставляй. /Связывает вещи и бросает на полать. 1-му/,  бери вязки. /Лёне/,  иди за мной.

ЛЁНЯ:  Что, на вязки, что ли?..

2-ой САНИТАР:  Нет, к бабе под бок.

ЛЁНЯ:  Не надо на вязки, я тебя прошу…

2-ой САНИТАР:  Ложись, говорю! Нянчится, с тобой буду, что ли?!

146.

ЛЁНЯ:  Ребята, да вы чего, ну не надо, прошу вас!

2-ой САНИТАР/зовёт/:  Потаторы!.. Потаторы!.. . Куда они подевались?!. Спят уже, сурки, что ли?!. /Петру/,  новенький, а ну, иди, помоги!..

            /ПЁТР поспешно идёт, но не знает что делать. 1-ый и 2-ой САНИТАРЫ хватают ЛЁНЮ за руки/.

1-ый САНИТАР/Петру/:  Бери его за ноги, что стоишь!../ПЁТР пытается схватить ЛЁНЮ за ноги, но тот его сильно бьёт ногой по лицу и рассекает губу до крови. Подбегают потаторы {помощники санитаров из рядов больных} - СЛАВА и КОСТЯ, они ловко подхватывают ЛЁНЮ/.

ЛЁНЯ:  Ну, не надо меня вязать, я вас прошу, умоляю! Я буду вести себя хорошо!

2-ой САНИТАР:  Константин, Славка, вяжите его, мы будем держать!

            /ЛЁНЮ привязывают к койке/.

ЛЁНЯ:  Да что же вы делаете?!. Ну зачем?!. У-ух!..

2-ой САНИТАР:  Ты, я вижу, опохмелённый на ночь, так что отходняк ещё будет. Терпи казак.

/Все отходят от ЛЁНИ/.

1-вй САНИТАР:  Ну, что, распишем?

КОСТЯ:  Можно несколько партеек сыграть.

1-ый САНИТАР/2-му/:  Ты будешь?

2-ой САНИТАР:  Та давай, хрен с ним.

СЛАВА:  Я нет. Я пошёл кимарить. /Уходит в 3-ю палату/.

2-ой САНИТАР:  Константин, ты бы чайку заделал, покрепче.

КОСТЯ:  Я уже поставил, на кухне.

2-ой САНИТАР:  Ну, давай, неси.

            /КОСТЯ идёт за чаем/.

БОЛЬНОЙ/на вязках, кричит и мечется/:  Да что же вы делаете!.. Ну не надо… Уйдите от меня, уйдите! Я не буду, не буду я, не хочу, не буду! Да что же вы, сволочи, делаете!! Ну вот, вот он начинает, вот он идёт, вот крадётся, вот – зелёный! Заберите его, заберите! Ой, ой, глаз на меня,.. глаз, глаз!.. О-ой!.. /Упал на подушку, тяжело дышит/.

ЛЁНЯ:  Ну вот, этот будет орать всю ночь,.. пропаду я здесь, на вязках.

2-ой САНИТАР:  Молчи! А то неделю будешь лежать у меня на вязках.

ЛЁНЯ:  Молчу.

КОСТЯ/приносит чай в большой железной кружке/:  Ну что, зачнём, пожалуй.

            /1-ый САНИТАР гасит свет во всех палатах, кроме 1ой, и они садятся играть/.

ПЁТР,/лёжа в постели/:  Ну, вот я и в аду. Вот я и сделал этот шаг. Вот я и оставил всё по ту сторону. Крутится в голове эта строчка, не даёт покоя. Это начальная строка какого-то ненаписанного стиха: «Но вот настал тот страшный день, когда похмелье не спасает…» А

дальше?.. Дальше – ничего. Дальше тишина, как в том спектакле… Или сплошной кошмар. Это у них называется – сдался… Какой ужас, а я считал себя героем, что решился на этот шаг.., как в пропасть головой. А впрочем, другого выхода нет. В этом надо себе признаться. Вот – я один. Один на один с собой. Выхода нет. Только этот. Всё потеряно. Всё внутренне потеряно. Вот и её душа меня покинула. Конец. Предел. Тупик. Я всё искал сермягу… А вся сермяга в этом. /Выбивает подушку./ Надо постараться уснуть, среди этого кошмара. «На новом месте приснись жених невесте». А как сказать мне – мужику?.. «На новом пуху приснись невеста жениху»? Да-а, пухом тут не пахнет. Пахнет мочой. /Выбивает подушку и отворачивается к стенке/.

            /В 1ой палате БОЛЬНЫЕ стонут, издают непонятные звуки/.

БОЛЬНОЙ/на вязках/:  Я ставлю! Кум! Я на эту ставлю, а!.. Какая лошадь!

1ай САНИТАР:  Пас.

2ой САНИТАР:  Три.

КОСТЯ:  Раз.

147.

БОЛЬНОЙ/на вязках/:  Давай, давай, давай!.. Пош-шёл!.. Фить, фить, фить, фить… Глаз, глаз, какой глаз! И на меня, на меня, на меня… А-а-а-а!.. /Его крик переходит в непонятные звуки/.

            Всё погружается в темноту, и в этой темноте мы видим юную ЛЮБУ и юного ПЕТРА, они обнажены и непорочны, они свежи как весенние ландыши.

ЛЮБА:  Петя,.. Петенька… Я боюсь…

ПЁТР:  Ты не бойся,.. я же тебя люблю.

ЛЮБА:  И я тебя люблю… Любимый мой… Мы никогда, никогда не расстанемся, да?..

ПЁТР:  Да. Никогда.

ЛЮБА:  Я всё сумею, всё смогу, мне с тобой ничего не страшно,.. я всё переживу, я буду хорошей женой…

ПЁТР:  Хорошая моя, радость моя, сладенькая моя…

ЛЮБА:  Любимый мой,.. подожди,.. подождём…

ПЁТР:  А песня: «Ах, вы ёлочки да сосенки, я не стану ждать до осени, всё равно пойдут дожди, и снова жди…»?

ЛЮБА:  А твоя мама не придёт?

ПЁТР:  Не-ет… Она же на работе… Не бойся… Милая…

ЛЮБА:  Милый…

 

     «Да, да – это из моей пьесы «Больные», но это было, было. А потом, сплошной мрак этого «отстойника». И никого. Ни одной родной души. Никто меня не проведывал. И длилось это, казалось, вечность. И лёг тогда на грудь мою тяжёлый камень. И лежал этот камень – и день, и ночь, и с утра, и снова».

 

* * *

 Голицын в ужасе содрогнулся, и очнулся в холодном поту. Сердце дико стучало, готовое вырваться из груди. Он снова вздрогнул, и увидел около столика, что был у иллюминатора, сидящего нога на ногу, Мессира. 

-         Да, да – это я – ваш спутник и друг, - успокоил его Мессир. – До боли знакомая мизансцена, не правда ли? – улыбнувшись краем губ, добавил ОН. – Но я вам скажу, как и говорил Стёпе Лиходееву: никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу – лечить подобное подобным.

И он ловко сдёрнул со стола белую крахмальную салфетку, под которой оказался серебряный поднос. А на подносе том были бутерброды с красной икрой и московской колбасой, порезанной, как любил Голицын, по-французски, то есть, так тонко, что колбасные колясочки просвечивались. Стояла запотевшая бутылка «Боржоми», пустой хрустальный бокал и такой же фужер с прозрачно-каштановой жидкостью. 

 

-         Но водка не про вас, я знаю, - продолжил Мессир, - а  вот, сто грамм хорошего коньяка с хорошим ликёром, с чего вы, кстати сказать, и начинали вчера, вам поможет.

-         Вы так считаете? – спросил Голицын Мессира таким голосом, как спрашивает больной, с надеждой глядя на врача.

-         Считаю, считаю, - ответил тот, с укором глядя на больного.

-         Да, наверно, - уверял больной самого себя, - мне очень плохо, - и он промассажировал ладонью руки свою грудную клетку.

-         Не надо было пить самогонку, - холодно урезонил его доктор.

-         Да, но она вроде чистой была.

-         Вроде – не считается, - отрезал доктор, - пейте, - он встал, и, как подобает интеллигенту, прошёлся в другую половину каюты, чтобы не мешать.

 

148.

Голицын сел на край своей койки, открыл холодную шипящую газом бутылку «Боржоми», и налил в бокал. Потом, неверной рукой, взял фужер, выпил его содержимое, быстро запив его минеральной водой. Газы ударили в нос, и осадили вчерашнее, как

очистили нутро. Немного подождав, и прислушавшись к себе, он закусил всё это красной икрой на бутерброде.

К столику вернулся, прохаживающийся по каюте Мессир, и сказал:

-         А теперь, берите с собой подушку и одеяло, и пойдёмте наверх – на воздух.

-         А где это мы? - спросил Голицын, уставясь в иллюминатор.

-         Мы бороздим просторы очередного рукотворного чуда – «Цимлянское водохранилище», - саркастически объявил Мессир. – Пойдёмте.

        Они поднялись наверх, и прошли в носовую часть корабля. Там, Голицын бросил на диванчик подушку, и, набросив на себя одеяло, стал смотреть за борт – на бегущие мимо них воды и голубые просторы водоёма. Иногда мимо «проплывали» какие-то острова с деревьями и кустарниками. Но что поразило, пришедшего в себя Голицына, так это –

какая-то странная, ненормальная тишина кругом. Он долго наблюдал эту тишину, а потом, сказал, с ужасом:

-         Так, оно же – мёртвое!

-         А вот боцман – не понимает этого, - подхватив, сказанное Голицыным, вставил Мессир.

-         Не понимаю, - проурчал, управляющий яхтой боцман Дуля.

-         Мёртвое, мёртвое, - сам для себя подтвердил Голицын, ужасно расстроившись. И ему стало горько на душе. – Я так и знал. Я чувствовал. Когда я бывал на Атоммаше, я его и не замечал. И никогда по нему не плавал.

И говоря так, Голицын прилёг головой на подушку, укрывшись одеялом.

 

Молчали все: и сам Мессир, и боцман, и, лежавший на противоположном диванчике, котик, и бессмысленно смотрящий вперёд, своим одним замутнённым глазом, сидящий на полу, в позе «лотос», карлик.

Тогда, высунувшись из-под одеяла, нарушил тишину Голицын:

-         Боцман, а «Дуля» - это ваше прозвище или фамилия?

-         Конечно – прозвище, - хохотнул боцман.

-         А за что же вас так прозвали? – продолжил свой допрос Голицын.

Ему, вместо боцмана, ответил кот:

-         Дули он всем показывал – вот за это и прозвали.

-         Хз-хэ, - отозвался боцман, - наоборот – это мне показывали дули.

-         От чего же? - допытывался Голицын.

-         От ячменей, - спокойно ответил тот, - ячмени меня часто мучили.

-         Ячмени не проходили, зато – лезли дули из глаз! – надрывно заорал кот, и расхохотался наглым смехом.

-         Ты, я вижу, давно не получал, - угрожающе прохрипел боцман, выпучив - эти свои дули - на кота.

Кот умолк, и зажмурил глаза.

-         Да, - протянул капитан, обращаясь к пассажиру, - наворотил делов ваш брат. Хоть и убивался Шолохов, говоря, что ему горько не видеть привычной ленты Дона, а поделать ничего не мог. Да и какой смертный мог остановить эту закрутившуюся машину?

Рассуждая так, Мессир достал из большого накладного кармана капитанского кителя, сложенную карту. Присел на диван, в ногах Голицына, и развернул эту небольшую карту на своих коленях.

-         Вот «карта Области Войска Донского». Смотрим в неё и видим, что, - и он повесил в воздухе последний звук, путешествуя глазами по карте.

149.

У Голицына же, приятно согрелось нутро, уравновесилась голова, и он почувствовал себя в нирване.

А Мессир продолжал:

-         Вот, пожалуйста, утраченные навсегда станицы и хутора, а с ними и всё культурно-историческое наследие этого края, - и он стал перечислять названия, глядя в карту,

- Филипповская, Нижне-Курмоярская, Верхне-Курмоярская, Нагавская, Потёмкинская, Кобылянская, Нижне-Чирская, Верхне-Чирская,  Пятиизбянская…

Но Голицын всё отдалённей и отдалённей слышал монотонные перечисления затопленных, «созидательными» руками человека, хуторов и станиц тихого Дона.